Данте

— Было бы лучше, — высказался он, — если бы городские власти не заводили дело так далеко, потому что нашим распрям с апостольским престолом радуются лишь враги Флоренции, а наша торговля от этого только проиграет.

Арнольфо подобные заботы особенно не волновали, он думал только о Лючии и своем близком счастье. Пожелав родителям доброй ночи, он отправился на покой и вскоре уже спал. Его сны были заполнены прелестными картинами, в которых неизменно фигурировала Лючия — прекрасная и величественная, словно королева или богиня.

Среди ночи его сны неожиданно прервались. Арнольфо приподнялся на постели. Не звуки ли набата разбудили его? Ну да, конечно! Одним прыжком он соскочил с постели и быстро оделся.

Настойчиво и тревожно в душной летней ночи звучал набат, не сулящий ничего хорошего. Прочие колокола по-братски поддерживали его. Колокола аббатства звонили тонко и пронзительно, Дворца приоров и церкви Санта Репарата — мощно и глухо. А потом к перезвону всех церквей и часовен присоединились голоса труб и пожарных рожков. В сочетании с рокотом барабанов все звуки слились в странную, берущую за душу музыку, призывающую на помощь.

Арнольфо уже успел спуститься к родителям: они тоже одевались, но страх почти парализовал их движения.

— Может быть, ты не пойдешь туда, Арнольфо? — умоляюще спросила мать.

— Я же обязан, — ответил сын. — В случае опасности члены цехов должны собираться под своими знаменами. Да хранит вас Господь Бог и Пресвятая Дева Мария, дорогие родители! Прощайте!

Стройный, полный сил юноша был уже на улице, когда отец принялся успокаивать мать:

— Он прав, мать! И давай лучше не жаловаться и не сетовать на судьбу, а думать о собственном спасении!

Арнольфо пощупал свой кафтан и, услышав хруст спрятанной в нем бумаги, успокоился — заветная записка, которую написал для бедной Лючии Данте Алигьери, была на месте.

Ах да, бедняжка Лючия! Не угрожает ли опасность и дому ее родителей?

Арнольфо почувствовал, что им овладевает страх, отвратительный и холодный, словно он ненароком коснулся змеи.

В нос ему ударил запах дыма. Яркое зарево в ночном небе четко высвечивало контуры крыш. На западе, в той стороне, где находилось аббатство, словно пылал гигантский факел — там, отражаясь в куполах и башнях, вздымался столб огня… Один дом так гореть не может, наверняка занялась уже целая улица! Удастся ли потушить пожар или же весь город выгорит дотла?!

Отовсюду слышались истеричные крики: «Горим! Помогите!» Всеобщая паника передалась и Арнольфо, и он вдруг особенно остро ощутил весь трагизм положения. Полуголые горожане, жители горевших домов, вопили от отчаяния. Городская милиция гоняла проходимцев, которые сбегались в предвкушении богатой поживы. Монахи-доминиканцы в своих черно-белых рясах монотонно читали молитвы.

Дружина цеха, к которому принадлежал и Арнольфо, услышав призывные звуки набата, должна была собираться на Старом рынке. Но едва он, миновав улицу чулочников, попытался добраться до назначенного места, как путь ему преградили городские стражники, выставив вперед копья.

— Пропустите меня! — в отчаянии крикнул он. — Мне нужно к месту сбора своего цеха!

— Ничего не выйдет! Здесь проход запрещен! Подождите, может быть, немного погодя вас и пропустят!

Все уговоры и даже брань не возымели действия — пришлось смириться.

— В чем дело? Почему мы здесь вынуждены бездействовать, ожидая неизвестно чего, а где-то в другом месте, возможно, срочно требуется помощь?

Одни стражи порядка утверждали, что ходить здесь опасно, поскольку ближайший дом вот-вот рухнет, другие высказывали предположение, будто власти стремятся защитить скарб погорельцев от мародеров. Толком же никто ничего не знал.

— А есть ли она у нас вообще, эта власть?! — негодовали отчаявшиеся люди, которые искали козла отпущения, чтобы излить на кого-то свое раздражение. О да, власть была уже здесь, но справиться с гигантским пожаром ей оказалось не по силам. Вода, которую набирали из колодцев в кожаные ведра и плескали на огонь, только шипела — остановить пламя она не могла. Единственное, что предприняла власть, — выставила охранные посты, ибо подобное несчастье, к сожалению, явилось неожиданным подарком для местной черни. И еще одно, в чем власть видела свою неотложную задачу сразу после подавления пожара, — это наказание поджигателя. Кругом уже распространялись слухи о подлинном виновнике ужасного несчастья: называли единогласно опустившегося настоятеля монастыря Сан Пьетро Скараджо, который сперва совершил поджог в домах Абати у Ор-Сан-Микеле, а затем и во дворце Капонсакки у Старого рынка. Ветер, дувший к северу, погнал огонь еще дальше. Горе негодяю, если он будет схвачен! Смерть на костре — недостаточно суровое для него наказание, сперва его подвергнут таким пыткам, каких не применяли еще ни к одному смертному!

Но пока что рисовать в своем воображении ужасающе-изощренные картины наказания поджигателя было бессмысленно — сперва требовалось покончить с пожаром!

Правда, никаких признаков того, что пожар удастся быстро ликвидировать, не наблюдалось.

Жара становилась прямо-таки невыносимой. Тысячи искр кружились в огненном водовороте, а черный от копоти дым буквально ел глаза. С громоподобным грохотом обрушилось несколько стен.

Вся улица напоминала опустевший военный лагерь кочевников, захваченный врагами врасплох, с той разницей, что богатства флорентийцев выглядели иначе, нежели у кочевых народов. Роскошные одежды и драгоценные ковры лежат в дорожной грязи. Бочонки с маслом и с рыбой странно соседствуют с мраморными бюстами и дубовыми сундуками. Какая-то молодая девушка любовно поглаживает то единственное, что ей удалось спасти от огня — свой косметический наборчик с белилами и разными притираниями. Отчаявшиеся женщины стояли на коленях на голой земле и молили Божью Матерь и святого Флориана о помощи. Какая-то высохшая старуха, про которую все соседи говорили, что она занимается колдовством и чародейством, неожиданно приблизилась к охваченному огнем дому, выхватила несколько деревянных тарелок для хлеба и швырнула их, бормоча какие-то заклинания, в ненасытное пламя.

— Ну вот, теперь оно насытилось, теперь оно оставит этот дом в покое! — кричала старуха, и ее беззубый рот кривился в довольной ухмылке.

Но пламя продолжало бушевать, несмотря ни на какие уловки.

Подгоняемые страхом люди с лицами, испачканными пеплом и сажей, едва прикрыв наготу, с громкими криками спасались из горящих домов; их головы были окружены красным ореолом, словно у святых. Страшно ревели оставшиеся в хлевах коровы, спасти которых уже не было возможности — человеческие жизни дороже! Но сколько еще людей погибнет в этом аду?

Душераздирающий крик потряс воздух. От резкого удара о землю шкатулка с деньгами неожиданно самопроизвольно раскрылась, и золотые монеты с лилиями Флоренции на одной стороне и именем Иоанна Крестителя — на другой весело раскатились по всей улице. Однако их движение продолжалось недолго — жадные руки тут же начали собирать рассыпавшиеся гульдены, оттесняя в сторону бурно протестующего, уже успевшего сорвать голос владельца и то и дело устраивая шумные потасовки за обладание ценной добычей.

В этот момент внимание толпы зевак привлекло другое зрелище.

По твердым плитам мостовой бежала, прижимая к груди пищащего младенца, совершенно обнаженная молодая женщина. По обычаям того времени, она отправилась спать без одежды, закутавшись в одно одеяло. Разбуженная шумом пожара, она забыла обо всем на свете, кроме собственного ребенка. Теперь она в изнеможении присела на мешок с одеждой, лежавший рядом с опрокинувшимся столиком из черного дерева. Чьи-то заботливые руки протянули ей плащ, чтобы прикрыть наготу.