День Победы

Эти слова Рашис мог бы не произносить: Юда и без того чувствовал себя скверно. Разве он не мечтал ночами о возмездии, не представлял себе, как отомстит за Дину и сыновей? А теперь его пристыдили за трусость. И кто стыдит? Литовец! Литовец внушает ему, еврею, что он должен мстить. Какой позор! Какой жуткий фарс, какая нелепость!

Но пристыдив вслед за Рашисом себя, Юда вспомнил о справке, которую все еще держал в руках старший лейтенант. Справка! Справку, конечно, жаль! С ней он чувствовал себя уверенно. Но, может, и в самом деле лучше на фронт, чем ждать, пока арестуют и расстреляют? По закону военного времени. В этот раз обошлось: вызвали по другому поводу, а что будет в следующий? И когда это может случиться? Да хоть завтра. Тогда лучше в армию – в конце концов, ловкому человеку и там можно устроиться. Устроился же он у Андерса.

Те же аргументы Юда привел вечером Риве. Вначале он молчал о том, что Рашис в Илецке. Зачем вызывали? Потому что по всей стране разыскивают уроженцев Литвы для мобилизации в Литовскую дивизию. Но поскольку Юду призвать не могут – есть медицинский документ, – ему предложили вступить добровольцем. Завтра утром он должен быть в военкомате.

Глаза у Ривы покраснели, и она, словно что-то чувствуя, спросила:

– А с кем ты разговаривал?

Интуиция подсказала Юде, что темнить нельзя. Надо говорить правду.

– С твоим знакомым. Антанасом Рашисом.

– Антанас? – Какая-то новая, странная интонация, появившаяся в голосе Ривы, смутила Юду. – Он здесь? Зачем? Что ему нужно?

Это был совершенно лишний вопрос, ибо Рива прекрасно знала, что нужно Антанасу. Ее тоже удивил собственный изменившийся голос, но она сразу же нашла объяснение: Рашис непременно ее разыщет, начнет домогаться, а Юды не будет, он уходит на фронт. И все же почему она так разволновалась? Разве она не поставила преграду, не сказала себе, что после пережитого в Каунасе никогда не сойдется с литовцем? Даже если он спас ей жизнь. И несмотря на это, Рива часто вспоминала ту ночь, когда Рашис вывел ее и Рафика из гаража, где убивали евреев, и усадил в грузовик. Убеждая себя, что никогда не согласится на союз с бывшим одноклассником, она старалась забыть, как хорошо и спокойно ей было рядом с Антанасом, как взволновало его признание и как она долго проплакала в эшелоне, после того как они расстались в Риге. Занятая своими переживаниями, Рива забыла о Юде, и в себя ее привел его негромкий, спокойный голос:

– В восемь утра я должен быть в военкомате. Помоги собрать вещи.

– Значит, ты уже все решил? А как же я?

Даже Риве Юда не мог признаться, что согласился пойти на фронт прежде всего из-за страха расплаты за свою коммерческую деятельность, который пересилил в нем страх быть убитым в бою. Поэтому он ответил, стараясь придать голосу решимость:

– Я должен отомстить за свою семью.

– Ты? – с сомнением переспросила Рива. – Какой из тебя солдат, Юда? Тебя же сразу убьют.

Юда не поверил ушам. Рива слово в слово повторила то, что в свое время ему говорила Дарья.

– Хотя, – продолжала Рива, – если ты действительно этого хочешь, иди. Разве важно, что я думаю? Ведь я тебе не жена.

Юде показалось, что последние слова Рива произнесла с досадой. А ведь он действительно не предлагал ей выйти за него замуж. Почему? Не потому ли, что даже в постели с Ривой он вспоминал ее жуткий рассказ? Не в этом ли все дело? Нет, пока он с Ривой, у него не будет покоя, только напоминание о погибших: постоянный ночной кошмар.

На следующее утро Айзексон отправился в военкомат. За плечами висел вещевой мешок, а в голове роились невеселые мысли. Рива плакала, но не стала его удерживать, и это задело Юду. Но может быть, она права и виноваты его сомнительные дела? Испытала облегчение? Возможно, но скорее всего, сама поняла, что их отношения подходят к концу. Что напрасно она ждет от Юды того, на что он не может решиться.

Погруженный в размышления, Юда случайно задел плечом идущую навстречу женщину и обернулся, чтобы извиниться. Обернулась и женщина, и Юда увидел перед собой немного скуластое, со слабой монгольской примесью лицо Дарьи. Но это было не все. Рядом с Дарьей стоял инвалид. Точнее, не стоял, а сидел на прямоугольной доске, маленькие колеса которой позволяли с помощью рук передвигаться по тротуару Инвалидов было много, Юда успел повидать всяких, но такого еще не видел. У человека на доске не просто не было ног – не видно было даже обрубков. Это была верхняя часть туловища с лицом, отрешенно и безучастно глядевшим в сторону. Юде стало страшно, он продолжал смотреть на Дарью, не произнося ни слова. Он, который никогда не терялся и умел говорить, был не в состоянии открыть рот. Но Дарью уже ничем нельзя было удивить. Без всякого выражения на лице, словно они расстались вчера, она негромко сказала:

– Здравствуй, Юда.

У Юды перехватило дыхание. Минуты через две, кое-как совладав с собой, он, стараясь улыбнуться, выдавил:

– Здравствуй.

– Вот, – не меняя интонации, продолжала Дарья, – вчера вернулись из Челябинска. Это Федя, мой муж. Живой. Он там в госпитале лежал.

Федя не шелохнулся. Теперь он смотрел в землю. Нужно было что-то ответить, но Юда молчал. Первый раз в жизни он не знал, что сказать. Но Дарья и не ждала ответа.

– Значит, ты здесь? Или, – она посмотрела на заплечный мешок Юды, – уезжаешь? Куда?

– В военкомат иду. На фронт, добровольцем.

– На фронт?! – вскинулась Дарья, и Юда заметил, как изменилось ее лицо. – Ты?!

– Моя семья погибла в Каунасе.

Дарья не ответила. Она перевела взгляд на мужа, и Юда понял, что хотела сказать Дарья. Он представил себя на войне, где каждую секунду можно стать таким, как этот Федя. Нет, пусть уж лучше сразу убьют.

Внезапно Дарья приблизилась, и не успел Юда понять, что происходит, как женщина притянула его к себе и обняла. То, что это настоящее страстное объятие, Юде не надо было объяснять. Не произнося ни слова, Дарья повернулась и пошла дальше. Муж, стуча колесами, двинулся за ней.

Первым порывом Юды было броситься вслед, и он непременно сделал бы это, если б мог сдвинуться с места. Но его ноги словно приросли к земле, и он стоял, оглушенный не только объятием Дарьи, но и внезапным озарением. Поступок, который он намерен совершить, – величайшая глупость, и надо немедленно возвращаться домой. Не случайно он встретил Дарью, а рядом с ней – человеческий обрубок. Это знак.

Поправив мешок, Юда двинулся назад. Почему, в самом деле, он не женится на Риве? Боится, что не будет спокойно спать? Пусть тогда вспомнит Фёдора! А его дела, за которые могут?.. Черт с ними! Рива права! Немедленно все прекратить! А с Ривой – завтра же в загс.

Воспрянув духом, Юда прибавил шаг. Навстречу шел военный, и Айзексон не обратил на него внимания. Мало ли военных во время войны можно встретить на улице? Соображая, как говорить с Ривой, он прошел мимо, но военный окликнул его:

– Айзексон!

Юда обернулся. На него смотрел Рашис.

– Я иду в военкомат. Мне кажется, нам по пути.

– Вряд ли от меня будет много толку на фронте, товарищ Рашис. В конце концов, я освобожден от военной службы.

Но Рашис был готов к такому повороту. Он уже все обдумал.

– Да, освобождение у вас есть. Но его надо подтвердить, – сказал Рашис, хотя только вчера говорил, что с такой справкой Юду не призовут.

– Как это подтвердить?

– Вы освобождены медкомиссией польской армии. Этого недостаточно. Вам надо пройти нашу медкомиссию. Здесь, в военкомате Илецка, поскольку вы призываетесь в ряды Красной армии.

– Но разве я не…

– По возрасту и положению как советский гражданин вы подлежите мобилизации. Как уроженец Литвы направляетесь в Литовскую дивизию. У вас есть возможность добровольно пойти на фронт, но если вы отказываетесь, я оформляю ваш призыв и направляю на медкомиссию. Дальнейшее зависит от ее решения. Вам придется пойти со мной.