Десятые

Сдержался. Разжал кулак, ответил холодно:

– Если ты так упорно не хочешь понимать цели, то никакие мои объяснения не помогут.

С минуту молча сидели за столом. Из динамиков плыл голос Михаила Борзыкина:

И тут, и там – везде перекопаем

И станем в ряд!

Наш славный ум надежен, как комбайн,

На первый взгляд.

Конвейер добр – он даст нам волю.

Молись ему…

Когда нам всем дадут большое поле,

Мы скажем: «Му!»

Трофим выключил проигрыватель. Стало тихо… Встать сейчас и пойти спать – будет похоже на поражение… Сидел, зная, что не скоро уснет после такого разговора. А завтра рано утром – в путь. Почти девятьсот километров до Луганска.

– Почему же не понимаю, – медленно заговорил Ясир. – Понимаю. Но я и другое понимаю… Слушай, у тебя есть песня Кинчева, где такое?.. – И он не напел, а продекламировал, как прозу: – «Рубцы не заживают так долго, еще одно сердце горит в полный рост. Звезда интернационального долга в солнечный день украсит погост».

– Нет, нету. Кинчева давно не держу.

– Жалко… Понимаю я, Трош, вот что… Точнее – вижу. Вот был Стрелков. Образец русского офицера, кажется, интеллигентный и в то же время решительный… Если и уйдет из Новороссии, то последним, отстреливаясь. А что получилось? Приказали, и он уехал. Теперь ходит по второстепенным телестудиям, редакциям. Оправдывается, во всем Суркова винит… Смешно и горько. Тем более что столько людей там потерял… весь свой отряд почти… Не знаю, как ему теперь живется вообще… Но он – пример и предупреждение. Так же и со всеми остальными поступить могут. Станут мешать ополченцы, интербригады – их за два часа уберут оттуда. Спрячут, что и не найти будет… А столько сил туда брошено, в Новороссию эту, столько положено жизней, которые бы в России пригодиться могли. Получается, что война там – отвлечение от внутренних наших проблем.

– А может, первый реальный шаг к переменам в самой России, – добавил Трофим. – Тебе такой вариант не приходил в голову?

– Да ну, брось. Так и про тех, кто в Афгане воевал, говорили, и про тех, кто в Чечне… А возвращались они в жизнь и растворялись в ней. Приспосабливались, кто как мог.

– Я верю, что эти не приспособятся. Больше мне нечего тебе сказать… Ладно, Дмитрий, – посмотрел Трофим на часы, было уже к полночи, – я устал. Ты посиди, если хочешь, а я спать пойду… – Хотел уже подняться, но пришел на ум сильный аргумент в споре: – Кстати, у нас тут речь про Джека Лондона была. А ведь он, ненавидевший капитализм, тогдашний правящий режим в родной своей Америке, когда в Мексике случилась революция и США решили эту революцию задавить, заодно и еще кусок себе отхватить от соседей, помчался на фронт, стал статьи писать, какие бравые и гуманные у американцев солдаты… Его тогда соратники не поняли, мягко говоря, но Лондон чувствовал свою правоту. И он уже не мальчиком был – сорокалетним почти мужиком. Два года ему жить оставалось… Бывают моменты, когда войну с режимом нужно останавливать ради большего… Так, я пошел.

– Снаряд, – тихо и как-то одновременно и проникновенно и вроде с угрозой попросил Ясир, – ты не пиши таких постов больше в жэжэ. Не надо.

– Каких именно?

– Не агитируй русских ребят в ополченцы идти.

– Я и не агитирую. Все взрослые люди, сами понимают.

– Агитируешь. Хотя бы тем, что как они там вольно живут, какие они бравые, честные, лица светлые…

– Хм! – усмехнулся Трофим. – Интересно. Значит, об этом писать нельзя?

– Вот ты когда-то часто в интервью отвечал, почему ты в оппозиции, зачем в акциях участвуешь, статьи острые пишешь. Что, дескать, дети вырастут и спросят: «Папа, а что ты делал, когда Россию разрушали?» И тебе будет что ответить. А ведь они, может быть, спросят когда-нибудь: «Папа, а что ты делал в две тысячи четырнадцатом году?» И что ты ответишь? – И, не дав ничего сказать Трофиму, Ясир произнес: – «Я русских парней на смерть посылал».

– М…митечка-а, – у Трофима затряслась челюсть, – Митя, ты ешь мой хлеб, пьешь мое вино и меня же кроешь. За это можно и по морде получить, в курсе?

– Я не крою. Я разобраться пытаюсь.

– Так не разбираются. Хочешь поссориться – ссорься. Сиди вот и ссорься. Можешь даже тарелку разбить, разрешаю. У меня дела завтра важные, ссориться с тобой мне некогда. Спать можешь в первой комнате налево, там диван удобный.

Трофим взял части мобильного, пошел из кухни. Нужно бы умыться, почистить зубы, но как-то было сейчас лениво, да и плескаться над раковиной в тот момент, когда по соседству сидит и думает свои больные думы Ясир, не хотелось. Как из Олеши картинка: один страдает от потери жизненных ориентиров, а другой поет в туалете…

Вошел в их с женой спальню. Лег на кровать, не раздеваясь. Собрал телефон, поставил будильник на без пятнадцати шесть… Уже засыпая, затревожился, не устроил бы Ясир чего… Четыре года в бегах, психика явно подорвана… Поднялся, замкнул дверь в комнату.

– Спокойной ночи, – пожелал себе.

Утром обнаружил Ясира на полу на кухне. Похрапывал жалобно, подложив под голову рюкзак… Трофим вспомнил его последние вчерашние слова, и так потянуло пнуть это тело, садануть со всей дури… Отвернулся, включил электрочайник…

Перекусили в молчании. Ясир отводил глаза, джиргал горячий чай, обхватив кружку обеими руками, словно мерз.

– Так, пора, – сказал Трофим, – выходим.

– Сейчас переоденусь…

– Оставь себе это, – Трофим кивнул на джинсы, футболку, которые дал Ясиру накануне. – А то в рюкзак убери. Нужна же смена белья.

– Спасибо…

Пока Ясир собирал вещи, наматывал на шею арафатку, Трофим сполоснул посуду. Проверил, всё ли рассовал по карманам. Бумажник с деньгами и картами, документы. Вот ключи.

– Выходим.

Спустились на улицу. Было еще темно, по-зимнему морозно. Трофим завел дистанционкой мотор машины. Закурил… Курил он теперь очень редко – по две-три сигареты в день… Не глядя на Ясира, спросил:

– Куда дальше?

– Так… не знаю… Может, в Устюжну двину. Там одноклассник живет, один в большом доме. Прошлое лето у него провел… Хорошо в Устюжне, тихо…

– Устюг, что ли?

– Устюжна… Городок такой, в Вологодской области.

– М-м, в первый раз слышу… А может, – внешне небрежно предложил Трофим, – с нами? На таможне проверяют так себе, риск минимальный. Посмотришь своими глазами, что там и как. – Коротко взглянул на Ясира.

– Нет, не поеду… Извини.

– Как хочешь. Илюха едет. Который Добрыня.

– А, помню… Привет ему.

Трофим покивал:

– Передам, передам… Денег-то дать?

– Не знаю… – но интонация сказала: «Не против».

Трофим достал бумажник, вынул две пятитысячные купюры.

– Держи… – И, не дожидаясь «спасибо», пошагал к машине, прыгнул в нее и резко сорвался с места. Вылетел из двора.

…Грузовики – «ЗИЛы-бычки» – были под парами, шоферы о чем-то беседовали и курили; тут же находился и Илюха – огромный парнище с густой черной бородой и детскими глазами. Позывной у него был – Добрыня.

Добрыня широко, обнажив белые зубы, заулыбался, увидев приближающуюся машину Трофима, и Трофим заулыбался в ответ.

– Здорово, товарищи! – Трофим пожал всем руки. – Что, выдвигаемся?

– Да надо бы, – сказал один из шоферов. – Скорей поедем – скорей доедем.

– Золотые слова… Илюх, ты ко мне сядешь?

Тот удивился:

– А ты на своей, что ли? Не жалко бить по дорогам?

– А что? Автомобиль должен служить… Давай, забирайся.

Уселись, Трофим включил песню Скляра.