Детка

– Уан, может, пойдем?

Огни фонарей останавливаются невдалеке от нас, один из незнакомцев делает еще пару шагов вперед, однако никто не думает гасить чертовы лампочки, поэтому мы до сих пор не можем понять, кто перед нами. Мне, мягко говоря, не по себе, и я прячусь за Уана; по счастью, нужду я уже справила, иначе быть бы мне сейчас в говне с ног до головы.

– Добрый вечер, сеньор, –приветствует Уана смутная тень тоном вполне дружелюбным. – Сеньораваша приятельница?

Льстивый голос звучит отнюдь не повелительно, специально подчеркивая почтительные обращения, чтобы показать, что он в данном случае подчиненный и ясно отдает себе в этом отчет.

– Приезжая на Кубу, я всякий раз встречаюсь с этим человеком. Разумеется, это не единственная цель моих поездок – у меня здесь дела…

– Мы в курсе. И только хотим осведомиться, хорошо ли проходит ваша встреча, не нужно ли вам чего… Если понадобится наша помощь, можете быть уверены, мы к вашим услугам.

– Черт возьми, так почему вы не появились раньше, когда какие-то подонки оскверняли и грабили здесь могилы? И могилу моей матери в том числе. Я охрип, пока звал полицию.

– Не путайте нас с обычными полицейскими, сеньор. У нас другие задачи. К тому же эти воры действуют по официальному разрешению, это осведомители начальника здешнего сектора. А теперь просим вас покинуть кладбище.

Никогда не видела таких глаз – эти люди, кажется, готовы были есть землю, ту самую, по которой ступают мои расплющенные, загрубелые ступни. Никогда не сталкивалась с таким цинизмом. «Сеньор», «сеньора» – и все ради того, чтобы мы побыстрее слиняли. Я застываю с раскрытым ртом, Уан, напротив, действует решительно: взяв меня за руку, он вполголоса благодарит странных полицейских и молча тянет меня к выходу. Там немного посветлее. Взглянув на балкон Омнивидео, я вижу, что вечеринка продолжается, в зале тискаются парочки, кто-то танцует в тусклом свете свечей. Свесившись через перила балкона, Факс блюет фосфоресцирующей слизью. Я перехожу улицу, взяв его под руку. Его, МОЕГО ЛЮБИМОГО. Мне до сих пор не верится, что он здесь, рядом со мной, а я опять в его власти. Я как будто и не ощущаю его присутствия, но чувствую себя уверенной, решительной, неуязвимой, упоенной жизнью. Правду сказать, через несколько минут мне становится немного грустно, что он вернулся вот так, запросто, не известив меня, чтобы я, по крайней мере, успела сходить в парикмахерскую и заказать себе шиньон. Седой, да, но презентабельный. А действительно ли он приехал, чтобы повидаться со мной? Нет, Кука, не поддавайся пустым мечтам, ведь он сам сказал, что ты – всего только одно из многих дел, которые привели его сюда. После стольких лет молчания, запрета. Да, потому что раньше строжайше запрещалось переписываться с родственниками, живущими в Майами. Многие семьи перестали общаться, и я знаю случаи, когда дети всерьез враждовали с родителями, так как в противном случае они могли потерять работу и про них писали разные гнусности в характеристиках. В конце семидесятых членам кубинской общины в Майами позволили навещать родню на острове. Стали приезжать родители, дети, братья и сестры – разодетые, с полными чемоданами невиданных подарков. Они прятали' пакетики кофе в тульях шляп и в юбках, доллары – в кусках мыла, в тюбиках зубной пасты, пудреницах, в полых каблуках. Червяков, превратившихся в бабочек, всячески приветствовали, чтобы они тратили свои, денежки в государственных магазинах, кормили, одевали и обували своих нищих собратьев. Встречи эти были полны не только любви и боли, но злобы и жадности тоже. За неделю многие островитяне успевали до нитки обобрать свою американскую родню, отчего не в одной семье родственный пыл внезапно угас, а трогательные ласки сменились склоками и бранью. Но с Уаном, похоже, другой случай. И вообще – какие здесь могут быть дела у человека, которого власти считают врагом? Да мне-то что до этого! Никогда не интересовалась политикой. Он рядом, крепко держит меня за талию – что еще нужно? Возможно, он вернулся навсегда, и мы наконец поселимся вместе в маленькой отдельной квартирке. Да, потому что большую квартиру в Сомельяне он потерял, сейчас там открыли несколько офисов «Сони». Я знаю это, потому что однажды, мучимая ностальгией, заходила туда – очень хотелось увидеть террасу, где я рассталась с самым дорогим женским сокровищем – девственностью. Дверь распахнулась, и оттуда вышли несколько мужчин, которые несли какой-то музыкальный инструмент – надо же такое совпадение! – марки «Virgin»! [24] Еще четверо вынесли очень симпатичный новенький холодильник с двойной дверцей и специальным отделением для льда – просто чудо! Я спросила разрешения войти, меня впустили. И тут я позабыла про террасу, про свою потерянную честь и про Уана, у которого в ту ночь стоял, точно древко у знамени, потому что увидела в большом зале десятки холодильников, телевизоров, видеомагнитофонов, сбивалок, сушилок – словом, все, о чем может только мечтать в этой жизни – всех размеров и моделей!

24

Девственница (англ.)

– О чем думаешь, Кука? Вид у тебя ошалевший.

– О холодильниках.

– Ах, о своем тайнике! Похвально, что не забываешь о главном. Хм, конечно, это не самое главное, но ведь не одной же любовью живет человек.

– Это верно – когда от жары звенит в ушах, нет ничего главнее холодильника, пусть туда и нечего положить. Кстати, загадка! Что общего между кубинским холодильником и кокосовым орехом? – Уан недоуменно пожимает плечами, а я не даю ему времени на размышление: – А то, что у обоих внутри одна вода! Эх ты, глупый, не отгадал!

Уан смотрит на меня так, словно я сумасшедшая. Надо бы успокоиться, взять себя в руки. Изнутри машина Уана похожа на мелькающий видеоклип. Такое мне даже во сне не снилось: вся панель в разноцветных лампочках и кружочках со стрелками, есть даже магнитола, куда он вставляет крошечный серебристый диск, при этом спрашивая меня, слыхала ли я про компакт-диски. Нет, конечно, нет, мотаю я головой, я такая отсталая! Единственный компакт, про который мне что-то известно, это старый «серелак» – плотный, слежавшийся кирпич, который продают в качестве диетического питания семидесятилетним старикам. Уан вдается в пространные объяснения о лазерном луче, посредством которого работает диск. Короче, чудо заморской техники. Но меня эти глупости совершенно не интересуют, разве что, если речь идет о предметах первой необходимости, скажем, о холодильниках. Шарик в груди снова начинает пульсировать, это на нервной почве. Хорошо бы достать мою драгоценную фляжку с огненной водой и приложиться хорошенько, но я не хочу производить впечатление законченной алкоголички. Было дело, но теперь я держусь своей нормы. Сказать откровенно, все ногти у меня обкусаны деснами. Деснами, на которых больше волдырей, чем мозолей на ногах, деснами, которые привыкли жевать пустоту. Руки как копыта, ногти полусгнили от грибка. Элегантным движением бейсболиста, плавно и точно посылающего мяч по дуге, Уан включает зажигание, и машина трогается с места, мягко, беззвучно, словно это не машина вовсе, а волшебный ковер-самолет, плывущий по воздуху над землей. Я спрашиваю, хватит ли у него бензина, – он отвечает, что ерунда, конечно, хватит, он почти кричит на меня: что за дурацкие вопросы ты задаешь, Кукита! Я щиплю себя за руку – мне не верится, что я жива, что все это мне не снится. Потом щиплю еще раз, чтобы убедиться в реальности мира окончательно. Никаких сомнений: жива-живехонька, и глаза на мокром месте. Я ликую, я готова умереть от инфаркта, от избытка чувств, но все в порядке – видимо, сердце у меня очень крепкое, как из дуба. Мне не терпится расспросить его обо всем, обо всем, однако я боюсь показаться бестактной, боюсь сунуть нос куда не следует, проявить свое невежество, выставить себя на посмешище. В машине – застарелый блядский запах, похожий на легкий запах ванили; Уан нажимает еще одну кнопку: Господи, у него тут даже кондиционер! С диска, голоса Элены и Малены Бурк поют словно специально для нас: «Мы слишком многого от жизни захотели, и жизнь растаяла, как утренний туман…»

Двадцать третья улица – пустыня, ни одна бесприютная душа не блуждает по ее тротуарам, единственный автомобиль на ней – наш. Из беспорядочного нагромождения теней, отбрасываемых деревьями, выступает старинный особняк, хозяева которого в изгнании, – теперь здесь магазин, торгующий запчастями для мицубиси». Светящиеся рекламы, оставшиеся от прошлогоднего Рождества, завешены флагами и лозунгами. На лице Уана появляется удивленное выражение, как у человека, страдающего запором. Я объясняю, что здесь сейчас дипломатический магазин, и он вроде бы понимает. От «Коппелии», старинного храма мороженого, невыносимо воняет мочой, которая изобильно истекает после кислого пива. На днях мне рассказали, что испанцы купили первый этаж, и поэтому «Коппелию» сейчас называют «Война за зависимость». Все шиворот-навыворот: вперед, испанцы! долой повстанцев! Уан, чтобы похвастаться, какой он памятливый, спрашивает меня о местах, от которых не осталось даже тени, о домах, стоящих в развалинах, о людях, которые давно умерли или покинули страну. Мы проезжаем мимо «Москвы», то есть «Монмартра», и я замечаю, что из глаз его текут слезы. Они катятся крупными каплями по гладко выбритым щекам, подобным вратам из кедра, и капают с подбородка на шелковый галстук, где красуется репродукция «Авиньонских барышень» Пикассо. Е моё, какая же я образованная! И все благодаря заграничным журналам, которые приносит греческий жених Фотокопировщицы. Я предлагаю Уану остановиться на Малеконе, чтобы немного проветриться, но он решительно, с едва скрываемой злостью мотает головой. Можно сходить и потом, говорит он, сейчас он слишком взволнован, ему надо принять душ и отдохнуть. Слезы наворачиваются у меня на глаза, я предчувствую новую разлуку. Ну же, говорит он, ну что ты в самом деле, и ласково гладит меня по лицу, по моему морщинистому лбу, по жилистой, покрытой гусиной кожей шее. Он хотел бы заглянуть ко мне, увидеть дочку. Я объясняю, что Мария Регла, уже не живет со мной, и лицо его мрачнеет. Кроме того, я должна сначала переговорить с ней, объяснить, что приехал ее отец, если, конечно, она позволит мне раскрыть рот – Детка такая. Как бы там ни было, мне нужно предупредить ее, чтобы избежать непредвиденных последствий, какой-нибудь тяжкой психологической травмы. Вдруг я замечаю, что он начинает нервничать – то и дело поглядывает в зеркальце назад, и волнует его теперь уже отнюдь не Мария Регла.

– Сзади машина.

– Тебе мерещится.

– Они едут за полквартала от нас. Я бы не заметил, да шофер-дурак закурил.

– Только не пугай меня, пожалуйста!

– Ничего страшного, все в порядке, просто они контролируют мои перемещения. Пока все идет отлично. Кукита, поехали в наше гнездышко.

Гнездышко, он сказал – гнездышко? Я для таких дел уже не гожусь – месячные у меня давно прекратились, и потом, меня хорошенько выскоблили, когда удаляли фиброму. Почувствовать я ничего не почувствую, но могу притвориться, только бы он меня любил и никогда больше не бросал. Гнездышко? Да, квартирка моя сейчас, пожалуй, больше похожа не на гнездо любви, а на курятник. И не только из-за четырех новорожденных цыплят, которые достались мне по карточке и которых я теперь должна кормить и растить, чтобы, когда они нагуляют жирок (если, конечно, вообще выживут), свернуть им шею и сварить себе супчик, но, главным образом, потому, что весь дом разваливается, крыша и потолок протекают, и его объявили даже непригодным для жилья ввиду крайнего состояния нестояния, которое уже никакой палкой не подопрешь – палкой в буквальном смысле. Однако больше я ничего ему предложить не могу, надеюсь, он поймет, что я отдаю ему то, что есть, со всей моей любовью и страстью. Машина вновь трогается, с места, и преследователи двигаются вслед за нами, держась, впрочем, на положенном расстоянии. Мы едем по улице Л до Линии, еще одной пустынной автострады, добираемся до Кальсады и сворачиваем направо, на улицу М. Уан ностальгически вспоминает карликовые пальмы, так что мне приходится объяснять про циклоны и наводнения, покончившие на корню со всей растительностью. Уан останавливается возле тротуара, напротив входной двери. Вторая машина тоже притормаживает и паркуется за полквартала от нас. Прежде чем скрыться за дверью, мы здороваемся с Грыжей, одинокой соседкой, которая спит в гамаке на свежем воздухе, так как бури времени разрушили ее имущество и жилище. Поднимаясь по лестнице, я стараюсь хоть как-то отвлечь свое внимание, – разглядываю облупленные стены, не крашенные с тех пор как здание было построено. Попутно отмечаю, что ступени почему-то чистые и не липнут к ногам – раньше лестницу мыла я, но после того, как пришлось пустить на бифштексы половую тряпку из плюшевого одеяла, заботиться об общественной чистоте стало некому. Лампочки на первом и третьем этаже вывернуты. Вот наконец и моя дверь. Открывая ее, я обмираю от волнения. Телевизор включен: хозяин, то есть XXL, произносит очередную речь. Он закругляется, и по экрану бегут полосы – программа окончена. Катринка Три Метелки утомленно поникла в маленьком кресле-качалке. Внезапно врывается зверем Уан, держа ботинок наперевес, с явным намерением оставить от Катринки мокрое место.

– Прочь с дороги, Кука, сейчас я с ней разделаюсь!

– А ну-ка полегче, Уан Перес!

Услышав свое имя, объявляется супруг Катринки, эфиопская мышь, – вид у него заспанный, он на ходу застегивает пижаму. Катринка в ужасе одним прыжком сигает на стену. Перфекто Ратон – ласковое прозвище, которым я иногда называю ее мужа – мгновенно оценив ситуацию, спешит на выручку своей благоверной.

– Успокойся!.. Это мои лучшие друзья. Ребята, представляю вам мужчину своей мечты и отца моей дочери, Уана Переса. Дорогой, а это русская тараканиха Катринка Три Метелки и эфиопский грызун Хуан Перес. Его окрестили в твою честь…

На грани обморока Уан падает в кресло. Черты лица его болезненно искажены, он растерян и не знает, что сказать. Тогда, мышь дружелюбно протягивает лапку. На лице Уана отражается мучительная борьба, но, в конце концов, решившись, он оказывает Ратону почтение. Катринка, отважно поднявшись по стрелке брюк, карабкается по рубашке, по шее и, добравшись до левой щеки Уана, впечатывает ему звучный поцелуй. Затем, спустившись тем же маршрутом, усаживается в свое креслице. Дозвольте мне пойти сварить кофе, потому что – ей-богу! – кто же способен выносить такие долгие паузы. Ледяное молчание решается нарушить Катринка: она спрашивает, не подозревая о вреде, который может причинить себе своим вопросом, о семье гостя, если, конечно, он семейный. Я застываю на кухне с кофейником в руке, как парализованная.

– Благодарю, у меня жена и дочь, мы с ними живем в некотором роде по отдельности, – отвечает Уан, и я непроизвольным движением локтя сбиваю со стола все шесть чашек вместе с блюдцами.

Уан помогает мне прибраться, стремительный, быстрый, как Рамонсито, сын исполнителя народной музыки, уже покойного, да будет земля ему пухом. Ерунда, подумаешь – разбилось несколько чашек, все мы когда-нибудь разобьемся. Я негодую, яростно, мстительно. Ну конечно, почему мне раньше не пришло и голову, что он мог жениться, обзавестись семейным очагом? Какая же я идиотка!

– Кукита, слушай, страшно хочется пить. Вот бы холодненькой водички со льдом. Где у тебя холодильник?

– Холодильник? В заднице. Уже пять лет как перегорел мотор. Мотор русский, и запчастей к нему нет. Ждем коммунизма, может, тогда пришлют. А «Дженерал электрик» даже мастерская не взяла, говорят, из-за блокады. Выходит, ты женился?!

– А ты не замужем?

Он знает, что я не замужем. Это и так видно, но мужчины никогда не упустят случая по такому поводу тебя подстебнуть. Хотя в своей верности я черпаю моральные силы, верность – это мое единственное неодолимое оружие. Непоколебимая надежда.