Детство 2

— Ишь ты, — Жжёнова с лёгким сомнением на лице развернула свёрток, и по мастерской полетел булошный дух, — если на вкус вполовину так, как на запах…

— Вот вместе и проверим! — Подмигиваю новенькому смущающемуся ученику, — А ещё — вот! Они восточные сласти затеяли, так меня ноги к вам понесли через восточных людей.

Понакупилось всякого на пробу. По чутка!

— Балуешь, — Одобрительным тоном отозвался Пономарёнок, известный сладкоежка.

— А то! Не всё ж время на Марьины пироги приходить с таком! Да и для себя в общем-то стараюсь!

— Это как?! — Весело поинтересовалась хозяйка, распаковывая принесённое.

— Да вот, — Киваю на восточные сласти, — раз-другой на пробу принесу, а там глядишь — приду, а хозяйка пироги не только с малиной, но и с новиной печёт!

Гиляровские булки, да со Жжёновскими пирогами, ух и зашло! Мёд и мёд! Ученики так переели, што вздохнуть лишний раз боятся, потому как в пупке лопнуть могут.

— Я, собственно, што пришёл? — Начал я, поглаживая набарабаненный живот, — Пироги, это само-собой! Федул Иваныч, где там бумаги Санькины? Далеко?

— Да нет, — Насторожился тот, — мигом достану. Важное што по опеке?

— Не-е! Так, идейка одна есть, по части учёбы. Выйдет, так и хорошо, а нет, так дальше думать и буду.

Федул Иваныч встал и сходил за документами, не чинясь.

— А ты пока собери своё, — Командую Саньке, — письма там рекомендательные от учителя, рисунки с эскизами.

Всё как положено собрал — бумаги на Саньку в папочку кожаную, рисунки в тубус, и такой себе важный стал, што все и разулыбались. Мне тоже смешно стало, даже и прошёлся несколько раз туда-сюда, под хохотки.

— Чистый скубент, — Развеселился Антип Меркурьевич, — только што мундира не хватает!

— Или чиновник! — Запрыгал Санька, — С папочкой! Только етот… Он защёлкал пальцами.

— … диссонанс, во! Одёжка простецкая, а асесу…

— Аксессуары, — Подсказываю ему.

— Они самые! Важнющие асе… ну, штучки ети!

— У городовых мозги пополам трескаться будут от таково! — Зашёлся хохотом Пономарёнок.

Вышел я на улицу, а там не погода, а сплошное фу, как Фира говорит. И не холодно даже, как для ноября, но ветрище впополаме с дождём, да лужи уже накидало. Оно и ерунда, но как представил, што добегу мокрым, взопревшим, да ещё и в грязи по самые уши, так ноги сами до ближайшего извозчика.

— К Юшкову переулку.

— Двугривенный! — Загнул бородач.

— Бога побойся! — Меня ажно распёрло от возмущения, — Тут идти-то всего ничего!

— Вот и иди! — Надыбился тот на козлах мокрым петухом и вижу, што не уступит. Сплюнул я тогда, взглядом всего обмерил и показал, значица, што о нём его родственниках думаю. И не придерёшься! Он руку к кнуту постращать, я глазами к котяху конскому, так и разошлись миром.

— Гривенник до Юшкова! — Уже другому извозчику.

— А и садись! — Согласился тот равнодушно. Убедился, што я сел, да и тронул вожжами старого рысака.

* * *

Обильно потея, Иван Карпыч отошёл от Солодовниковых, и вытер шапкой мокрое лицо. Так, с шапкой в кулаке, и пошёл прочь, растерянный.

— Как всегда всё, — Бормотал он на ходу, — чевой в етот раз не так? Зерно такое себе, как и всегда, так чевой купечество зафордыбилось? Неласково?

— А! — На лице прорезалось понимание, — Вызнали небось, што я чуть не половину Сенцово в кулаке зажал, вот и нагнуть решили! Заранее, для сговорчивости!

— На корню, как все, не запродал, — Рассуждал он, притулив поджарый зад на скрипнувшую телегу, — да и опосля торопиться не стал. Думал, по зимнику привезу, а пока только образцы, а они вот так, значица? А вот шиш вам! Полежит в амбаре до весны, не сгниёт! Иван Карпыч рассмеялся хрипло, и ощерился по-собачьи.

— А там и в рост дам, — Он снова оскалился, — Небось когда брюхо подведёт, выкобениваться не станут. Возьмут, да в ножки ишшо поклонятся!

Перед глазами встали мёдные картинки, где он такой перед самоваром при всём довольстве и красной рубахе, а к нему — просители! С поклонцами, с шапками в руках, с глазами в пол. А он торопиться не будет! На блюдечко с самонастоящим, и даже не спитым чаем — фу-у губами! И с сахаром ево, щурясь от чайново пара и сытово щастья.

— Н-да, — Мотнул головой мужик, отгоняя сладкие грёзы, — вот она, настоящая жисть!

Во всей етой купмании по приведению односельчан к покорности единственный затык — Солодовниковы. Ну и купечество вообще. С фанабериями! Ишь, неласковые?! А кому он будет потом зерно продавать? Самому на етот рынок влезать опасно, даже и по краешку. Съедят!

Крякнув, он решительно встал и переместил зад на возничье место.

— Н-но, залётная!

Лошадёнка сдвинула телегу, да и пошла сонно, едва перебирая копытами. Справный мужик Иван Карпыч и не думал подгонять её. Ништо! Зато и подумается по дороге-то! Небось не одни Солодовниковы на свете есть!

Цок да цок копытами по мостовой городка. Остановка, разговоры, отказ… и взгляды…

Иван Карпыч чем дальше, тем больше мрачнел, наливаясь недоумённым испугом. А потом на! Словами, и даже без матерных, но лучше бы рожу, чем етак. Егорка!

Где он, а где Иван Карпыч, а вишь ты. И главное ведь дело, криво как! Так перевернули всё, што не мальца поучить, от рук отбившевося, а монстрой африканской представили. Ево, справново мужика!

А чево? Што оно плохово сделал-то? Покорность, она же от Бога! Предками же… розги… И деньги, опять же, не лишние в семье. Зря кормили дармоеда, што ли?! Оно бы теперича и наборот надобно, а тут вишь как!? Без понимания момента.

Ето што ему теперя, никак?! Тока-тока жить начал, вылез своим хребтом в люди, и на тебе! Егорка!

— Приютили, — Иван Карпыч сплюнул зло и трясущимися руками начал сворачивать цигарку, просыпая махорку на колени, — придавить надо было пащенка!

В душе заклубился праведный гнев. Ух, попадись ему сейчас кто под руку!

— Слышь, дядя, — Небрежно обратился нему подошедший юнец лет пятнадцати.

— Нашёл дядю, пащенок! — Вызверился мужик, вставая грозно. Но юнец не испугался, а только ощерился нехорошо, да и перетёк на пару шагов назад.

А в руках — ножик. Перетекает меж пальцев, как из воды сделан.

— Ты родителей моих не замай! — И шипит, ну чисто змея. Видно, што не напуган ну ни чуточки! Вот же!

Иван Карпыч осадил назад, но возмутился внутрях. По честному надо! На кулачках! Вот тогда он етово щенка… а то взял моду, ножом пугать!

— Мужик, — Скалится юнец, — ты не понял ещё! Не рады тебе! Интересно тебе будет жить теперь, очень интересно!

Крестьянина сызнова бросило в пот, а ноги-предатели будто сами сделали несколько шагов назад, приземлив зад на телегу. А етот улыбается! И ножом так вж-жих! Меж пальцев. Как вода.