Дитя культа

Такие мысли и раньше посещали Онафиэль. Ее подруга Дума, единственный человек в семье, с кем она могла быть откровенной, часто сбегала из общины по ночам. Дума была смелой, не такой, как она. Пока Дума не взяла ее под крыло, Онафиэль даже взгляд от земли оторвать боялась. С ночных вылазок в город подруга приносила ей сладости, газеты, журналы или книги. Конечно, сразу после прочтения они все это сжигали, чтобы никто не догадался об их секретах. Читая новости и статьи, девушки с каждым днем все сильнее убеждались в том, что происходящее в общине ненормально. Другие семьи жили иначе, а то, что происходило в их доме, миряне называли насилием. Онафиэль стала чувствовать себя грязной, будто это она виновата перед всем обществом за то, что с ней делал отец Рафаил и другие члены семьи.

А в последние месяцы мысли о неправильности и бессмысленности своей жизни стали настоящим наваждением. Дума, единственный человек в семье, с кем Она [2] могла быть откровенной, навсегда покинула ее.

Дума была на три года старше Онафиэль, ей тоже претила жизнь в общине. Она даже пыталась открыто противиться великому отцу Рафаилу, отказываясь участвовать в ритуалах, но каждый раз после таких выходок ее запирали в подвале. «Для ее же блага», – как говорила мать.

2

Она – сокращенная форма имени Онафиэль.

Онафиэль не знала, что происходило с Думой в дни ее заточения, вот только после этого она становилась совсем кроткой и молчаливой. Месяц или два она ходила, не поднимая головы и не выражая мыслей, лишь грустно смотрела на подругу. А потом все повторялось.

Однажды, вернувшись из заточения, Дума ночью пробралась в спальню Онафиэль, присела на край постели и погладила подругу по голове. Моргнув, Она удивленно посмотрела на Думу, ей казалось, что это сон.

– Она, я беременна, нам нужно бежать. Мой парень в городе, он нам поможет, – прошептала Дума.

– Что? Сейчас? – Онафиэль приподнялась на локтях, в глазах застыл страх.

– За час до рассвета встречаемся на нашем месте. Не бери ничего, пойдем налегке. – Дума говорила о лазейке в заборе, через которую они сбегали на мост. Она поцеловала подругу в лоб и вышла.

Онафиэль больше не заснула, ее взгляд нервно бегал от стены к стене по потолку, она судорожно пыталась представить, что с ними станет. Постигнет ли их та же участь, что и других беглецов. Было страшно что-то менять, но мысль о том, что она останется здесь навсегда, и вовсе казалась хуже смерти.

Спустя два самых долгих часа в ее жизни Онафиэль поднялась с постели, накинула халат поверх ночной рубашки, взяла в руки кеды и на носочках вышла в коридор, миновала два лестничных пролета, вышла на улицу и осмотрелась. Никого не было.

Начал накрапывать дождь. Онафиэль, ступая босыми ногами по сырой траве, осторожно пошла к лазу в заборе мимо хозяйственных построек. Она все время прислушивалась, нет ли кого поблизости. Как тогда она объяснит свое внезапное желание погулять ночью под дождем? Послышался хрип. Онафиэль замерла: звук шел из старого амбара, в котором раньше хранили зерно, а теперь проводили жертвоприношения. Она потянула ручку, ей было страшно, но что, если там Дума спряталась от дождя?

Дверь со скрипом открылась, в амбаре было темно. Онафиэль нащупала керосиновую лампу на столе рядом с входом и зажгла свет: на жертвенном одре лежала Дума. Кровь толчками лилась из ее горла, тело напряглось, будто в судороге. Онафиэль бросилась к подруге и попыталась зажать рану, но было уже слишком поздно. Послышался последний хрип, и взгляд серых ледяных глаз устремился в никуда. Онафиэль в ужасе отшагнула назад.

«Если Дума только что захлебнулась кровью, значит, ее убийца где-то рядом», – пронеслось в ее голове.

Онафиэль зажала рот руками, чтобы не закричать от ужаса и отчаяния, размазывая по лицу кровь подруги. «Нет, нет, нет», – шептала она, пятясь к двери.

Затушив керосиновую лампу, она вышла и, поскальзываясь на сырой земле, побрела обратно к дому. «Больше нет спасения, больше нет надежды», – думала она, обтирая ноги о траву возле крыльца. Если ее грязные следы обнаружат, то решат, что это она убила Думу. Онафиэль трясло, когда она запирала дверь, трясло, когда ложилась в постель, трясло, когда вставала с рассветом, так ни разу и не сомкнув глаз.

Мысли о том, что ее единственного близкого человека убили, причиняла физическую боль. Грудь сдавило так, что невозможно было вздохнуть. Онафиэль казалось, что она сама вот-вот отдаст душу Господу. Но страшнее всего было от мысли, что тот, кто убил Думу, – один из них. Человек, которого Онафиэль знала с самого рождения, не только извращенец, но и убийца. «За что? – Все внутри ее кричало от отчаяния. – Лучше бы ты забрал мать». Скорее всего, кто-то узнал, что они хотят бежать. Не проще ли было ее отпустить? Зачем убивать? Неужели она будет следующей? Кто мог знать о планах Думы? Но ответы не шли на ум.

В шесть утра раздался звон колокола: так созывали членов общины на собрание. Онафиэль пригладила спутанные волосы, натянула платье поверх ночной рубашки, завязала шнурки и поплелась вниз. Ноги не слушались, будто вместо них были две кувалды. Страх с новой силой сковывал мышцы.

С трудом преодолев расстояние в сто метров от дома до площади, где они обычно разжигали костер, Онафиэль встала за спиной матери. Она знала, что мать не защитит ее в случае чего, но встречаться взглядом с отцом Рафаилом ей не хотелось. Онафиэль всегда казалось, что он видит ее насквозь и знает все, о чем она только собирается подумать.

– Семья, сегодня ночью случилось непоправимое: наша сестра Дума покончила с собой, принеся себя в жертву богам на одре. Страшный грех – самоубийство, но она искупила его своей кровью, чтобы не навлечь беду на семью. Сегодня по нашим обычаям мы предадим ее тело огню, а душу – Господу. В связи с трауром на сегодня вся работа отменяется, кроме кормления скота. Старшие женщины подготовят тело сестры к последнему путешествию. – Отец Рафаил сложил ладони на груди и поднял над головой. Все члены семьи повторили этот жест.

Никто не произнес ни слова, не задал ни единого вопроса, а в голове Онафиэль было так шумно от мыслей, что казалось, будто череп вот-вот лопнет. «Это не могло быть самоубийство. Там не было ножа, ее руки были чистыми. Почему? Почему он соврал?» – Онафиэль нервно чесала руки, направляясь в амбар за зерном, чтобы накормить кур.

Когда небо окрасилось розовым, мужчины закончили складывать погребальный костер, а женщины на носилках принесли тело Думы, завернутое в саван. Носилки разместили на поленьях, все обступили костер. Отец Рафаил зажег факел.