Дитя Плазмы

Стиснуло виски, и все прекратилось. Воздух повторно всколыхнулся, люди вернулись на свои места. Голову еще кружило, но неприятное чувство пропало. Опустив глаза, Гуль увидел на тарелке совершенно нетронутую порцию и машинально взялся за вилку.

– Мда… – промычал Пилберг. – На чем мы там остановились?

На террасу вышла Милита. Смущенно сменила тарелки у Трапа и Фергюсона, снова убежала в дом. Профессор прокашлялся.

– Сами видите, тепличных условий, в которых взращивалось наше сознание, более не существует. Мир был ясен и доступен, но произошло нечто, и картина переменилась. Что же теперь?… Разум, действовавший по законам логики, умолк, а новую логику мы только начинаем постигать. Здесь-то, Ферги, и пригодится интуиция. Будем внимательнейшим образом наблюдать, собирать сведения и кирпичик за кирпичиком закладывать фундамент под новое мировоззрение. Но при всем при том лишь ей, интуиции, будет дано выделить из окружающей пестроты некий решающий субстрат, выборку, если угодно, которая однажды приподнимет нас, перенеся из мглы в свет. – Словно дирижерской палочкой профессор помахал в воздухе вилкой. – Подобное, дорогие мои, происходит с детьми. Долгое время они созерцают мир слепо, не анализируя ощущений, но в один прекрасный день вдруг произносят свое первое слово. Чудо? Безусловно! Но чудо интуиции! Количественное накопление порождает качество, и, изучив действительность, подсознание делает важный шаг. Появляются зачатки той самой логики, которой мы руководствуемся всю последующую жизнь. Потому-то и толкуют о вреде и пользе раннего воспитания. Именно тогда формируется личностная интуиция. Увы, сейчас она бессильна, и нам поневоле придется вспоминать младенческие навыки. Хотя, конечно, потенциал уже не тот, капэдэ и энергии значительно поубавилось. Оттого-то мы и должны оказывать всяческое содействие собственной интуиции. Так или иначе, но рано или поздно с ее помощью мы выявим корреляцию большинства здешних метаморфоз и приблизимся к истине. А для начала нужен обыкновенный статистический материал – так сказать, пища для ума, для души и для сердца…

Гуль заметил, что рот у Ригги все еще приоткрыт. Понял ли он что-нибудь из сказанного профессором было неясно. Продолжая жевать, Хадсон продолжал сосредоточенно смотреть в свою тарелку, Трап украдкой зевал и протирал слезящиеся глаза. Зато Володя сидел, подавшись вперед, с глубочайшим вниманием вслушиваясь в рассуждения Пилберга. Руки его, лежащие на столе, нервно подрагивали, тонкие пальцы круговыми движениями шлифовали поверхность досок, словно стирали невидимые пятна.

– Мы просто вынуждены отказаться от привычных догм, – доказывал профессор. – Некогда Макс Планк поспешил объявить пространственно-временной континуум движения материи – абсолютным законом. Как видите, он ошибся. По-видимому, абсолютизм всегда ошибочен, и ваше недоверие, Фергюсон, пригодится сейчас как никогда. Но использовать его надо целенаправленно и умело. Умный нигилизм – полезен. Ибо входит в опции релятивизма, а последний в деле постижения мудрости просто неизбежен.

– Боже, как сложно!.. – показавшаяся на террасе Милита изобразила глазами восторг непонимания. Фергюсон хмуро поглядел на нее и проворчал:

– Действительно… Чем трепыхаться среди этих ваших терминов, не проще ли сразу отправиться за Перевал и навестить Мудрецов? Если верить Зуулу, эти парни знают все на свете. Так что все ваши истины там в два счета…

– Нет! – Правая ладонь Пилберга с размаху опустилась на стол. Сидящие вздрогнули, зевающий Трап клацнул челюстью и выронил вилку. Лицо и шея профессора побагровели.

– Нет, – повторил он тише. – С нас хватит одного Зуула…

«Почему они слушают его?» – Гуль покосился на физиономии Трапа и Ригги – бледные, по-собачьи сосредоточенные.

– Уйти проще простого, – продолжал Пилберг. – Только… Черт побери! Неужели вам действительно понравится, если кто-то будет пережевывать за вас пищу, да еще аккуратненько пропихивать в ваш желудок?… Да, я твердо заявляю: лично мне Мудрецы не нужны! Путь к истине – одно из удовольствий, и упаси меня Боже заполучить все знания в один присест, – он невесело усмехнулся. – Да если разобраться, ваши хваленые Мудрецы – несчастнейшие из людей… Если они, конечно, вообще люди.

– Ну, почему же? Четырехмерный мозг – тоже мозг, – возразил Фергюсон. Этот лохматый крысенок, пожалуй, единственный воспринял вспышку Пилберга с полнейшим спокойствием. Откинувшись на спинку стула, он покачивался на задних поскрипывающих ножках и указательным пальцем задумчиво ковырял в ухе. Услышав скрип стула, Ригги немедленно обеспокоился. Милита рассказывала, что именно Ригги, любившему поплотничать, колонисты обязаны всей мебелью. И этот стул без сомнения сколотил тоже он.

– Сами того не сознавая, профессор, вы стремитесь сохранить привычный мир в неизменности. Потому и опасаетесь Мудрецов. Уж лучше драться с двойниками, верно? Как известно, война и сплетни отвлекают. В сущности и я за то же. Но будем честны, – к чему тогда все эти дифирамбы познанию и интуиции?… Нас заглотила каракатица? Пусть. Переварила? Возможно. Но мы живы, мы воюем с призраками, питаемся фрикасе из лишайников и это уже лучше, чем быть трупом! Мы понимаем этих двоих из России, они нас. Милита – испанка, но и с ней полный порядок. Спрашивается, на кой черт нам нужно знать, что кроется под этой чертовой артикуляцией?…

– Не ломай стул! – не выдержал Ригги. Он это почти выкрикнул, и Фергюсон ошеломленно уставился на бывшего каптенармуса. Некоторое время все молчали.

– Вот видите, – Фергюсон медленно покачал головой, – и Ригги это понимает. Консерватизм и косность – лучшие формы прогресса. А революции никогда не доводили до добра. История – не стартстопный механизм, это река – спокойная и неторопливая.

– Возможно, так оно было бы и лучше, но любое общество, на какой бы стадии развития оно не стояло, обречено на рывки,

– убежденно проговорил Пилберг. – Всякое спокойствие – всего-навсего условность, сотканная из дискрет. Кинокадры, корпускулы, атомы… Иного в природе попросту не существует.

Крякнув, Трап весело оскалился. Течение беседы прервалось. Один за другим люди оборачивали головы, и Гуль недоуменно перевел взгляд на скалы. В сопровождении Свана к лагерю, хромая, приближался какой-то человек. Знакомая фигура, смуглое лицо… Не веря глазам, Гуль вскочил на ноги. К мэрии шагал живой Пол! Пол Монти, лейтенант ВВС США. Он был еще далеко, но Гуль был уверен, что не ошибся. Кажется, и лейтенант разглядел его. Рука его приветливо взметнулась вверх.

– Кто это? – Володя толкнул Гуля в бок. – Ты его знаешь?

– Это Пол, – шепнул Гуль. – Самый настоящий Пол!

– Ты же говорил… – Не завершив фразы, Володя снова уставился на приближающихся.

Чудо все-таки имело место быть, как говаривал ротный хохмач. И не лгал Пилберг и все остальные, утверждая, что смерти здесь нет, а есть одна длинная и неугасимая жизнь. Сердце Гуля колотилось, пытаясь пробить грудную клетку и выскочить на волю, хотя он и сам с трудом понимал причину своей неуемной радости. Кем, в сущности, был для него этот лейтенант? Да никем! Абсолютно никем. Можно ли вообще испытывать теплые чувства к человеку, конвоировавшему тебя до пещеры, а по пути ударившему прикладом так, что чуть-чуть не раскололась голова? Наверное, нет, но Гуль все же почему-то радовался. И видел, что Монти в свою очередь тоже радуется, видя его среди своих. Это было слепое безотчетное чувство. Вероятно, стимулом тому явился здешний дефицит человеческих душ…

За спиной тем временем возобновился прерванный спор.

– Вы упрямец, проф, – скрипуче выговаривал Фергюсон. – Потому что не признаете очевидного!

– А вы дурак, Ферги. Потому что презираете мысль…

Глава 5

Странно, прошло всего три дня, но поселок уже казался Гулю уютным, в некоторой степени даже родным. Здесь царили покой и тишина, чего не было там. До поры до времени это устраивало. Там, во вчера, осталась армия, здесь же он снова был свободен. Маленький шанхайчик, упрятанный среди гор, табор, слепленный из бамбука и фанерных щитов стал, возможно, его последним прибежищем. Дворцов здесь не наблюдалось, хижин тоже было маловато. Но это не пугало, скорее – наоборот. В малых формах всегда больше симпатичного, и головастый щенок – это не рослый и зубастый пес. Словом, в очередной раз Гуль удивлялся самому себе, чувствуя, что пик отчужденности остался позади и он готов глядеть на окружающее более светлым взором.

Лагерь был утл и мал. Но в малости терялась его утлость. И кроме того здесь, среди багровых неземных гор, он смотрелся совершенно не так, как смотрелся бы на окраине какого-нибудь городка. Ветхость уже не казалась ветхостью. Дерево, ткань и атрибуты человеческого быта приобретали здесь абсолютно иную цену. Когда ложка одна-единственная, это уже особая ложка. То же было и с прочими вещами. Складского и госпитального имущества, угодившего в каракатицу вместе с людьми, хватило только на малую часть построек, и большинство домиков было собрано, склеено и слеплено из самого разнообразного хлама. «Хлам» подбирали на излучине лавовой реки, что опоясывала подножие приютившей колонистов возвышенности. Уже дважды Гуль имел возможность наблюдать, как Ригги заходил в дымящееся течение и с мученическим кряканьем вылавливал полуразбитые ящики и доски. На вид это было обычное дерево – с той же волокнистой структурой, с теми же занозами, но Гуль догадывался, что разница между настоящей древесиной и вылавливаемыми из лавы «гостинцами» была такая же, как между тростниковым стеблем и стальным прутом. Впрочем, никого из поселенцев это особенно не заботило. Не заботило и Ригги. Все свое свободное время бывший каптенармус тратил на изготовление домашней утвари. В этом отношении колонистам действительно повезло. Ригги работал быстро и с удовольствием. Вполне возможно, что руки у него были золотые, но покуда никто из поселенцев этого ему не говорил. Эмоционального разнообразия здесь вообще не наблюдалось. Нормой считалось спокойное и размеренное существование. Пилберг поддерживал в лагере железную дисциплину. Он не был военным, но так уж получилось, что в сложившихся условиях он, как никто другой, подходил на роль лидера, способного управлять маленьким поселением. И самое странное – что люди самых различных возрастов и званий с готовностью ему подчинялись. Дело было найдено для каждого. Женщины занимались сбором лишайника, мужчины охраняли поселок, вернувшись таким образом к привычному несению службы. Дисциплина в крохотном коллективе – вещь скучная и бесконечно раздражающая. От скуки спасала вражда. Хотите править, воюйте! Колонисты воевали с двойниками. Еще один враг, неведомый и далекий, обитал высоко в горах.

Мудрецы… Существа, о которых говорили с дрожью в голосе, которых положено было ненавидеть не меньше двойников. Почему, – в этом Гулю еще предстояло разобраться. Он заставлял себя прислушиваться к разговорам поселенцев, к путанным монологам Пилберга, но пока от всей этой словесной каши ясности в голове не прибавлялось. Хотя были и некоторые успехи. Так например он сообразил, кого напоминал ему рыжеволосый Трап. Такого же «Трапа» он видел в команде Чена – того самого землистолицего старика, что верховодил двойниками в день прибытия Гуля на «землю Каракатицы». Двойник Трапа, двойник Пола… Были, разумеется, и другие, но с этим мозг Гуля по-прежнему отказывался мириться. Не все из подобных реалий может уложиться в человеческом сознании. Тем более за два-три дня. Даже одно-единственное чудо способно надолго вышибить из колеи. По земным меркам жизнь поселенцев просто изобиловала чудесами. Людей нельзя было уничтожить и они не нуждались более в пище. Колонисты практически не уставали. При всем при том они оставались людьми с прежними привычками и желаниями. Огонь и пули калечили, но ненадолго. Регенерация тканей происходила буквально на глазах. Пол Монти, вернувшийся два дня назад с простреленной головой и грудью, чувствовал себя по возвращении вполне сносно. Пули вышли из него, как выходит гной из фурункулов, раны затянулись в течение часа, а еще через день исчезли и шрамы.