Дитя Плазмы

– В порядке твой капитан! Тоже одного положил.

– Одного?

– А сколько ты хотел?

Обойдя сияющего лейтенанта, Гуль миновал черные провалы пещер и свернул за поворот. Котловина здесь резко сужалась, образуя подобие фьорда, и света здесь было значительно меньше.

Володя стоял на каменных ступенях и, опустив голову, рассматривал скрючившегося на земле человека. Гуль медленно приблизился. Глядя на убитого, не сразу признал Свана. Чужого Свана. На груди двойника расплывалось багровое пятно. Пуля угодила в жизненный центр – прямо в сердце.

Ноги у Гуля подломились, и чтобы не упасть, он поспешил сделать шаг. Ни к селу, ни к городу пробормотал:

– Видишь, ты оказался прав. У них такая же кровь, как у нас.

– Да, такая же, – эхом отозвался капитан.

– Ничего, он оживет, – Гулю мучительно захотелось присесть, и он опустился на ближайший валун. – Как все получилось?

– Просто… Очень просто. Он выскочил и поднял пистолет. Я тоже поднял пистолет, но выстрелил чуть раньше. Он упал.

– Ты не виноват, – пробормотал Гуль. – Ты защищался.

– Разумеется, – Володя поднял на него глаза. – Послушай, Гуль, а что ты будешь делать, если увидишь однажды среди них самого себя?

– Как это себя? – Гуль растерялся.

– Ты считаешь это невозможным?

– Нет, но…

– Словом, ты об этом не думал.

– Нет, – признался Гуль.

– Жаль. А я вот думал. Даже, когда сюда шел и с тобой беседовал… – Капитан отошел в сторону и тоже присел. – Только слабая у меня голова для подобных дум. Убить, Гуль, значит, задуматься над жизнью. Не умеющие думать не убивают – вот в чем трагедия.

– Но ты же никого не убил!

– Я задумался, и этого вполне достаточно. А оживет он или нет, это не столь важно. Я выстрелил, он упал. В мыслях своих я убил.

– Что за вздор!..

– Нет, не вздор. Может, я излагаю скверно, но… Понимаешь, Гуль, я вдруг понял, что покажись из этой пещеры не Сван, а мой или твой двойник, я снова бы выстрелил. Испугался бы, но выстрелил.

– Правильно, потому что мы оба знаем, что они двойники.

– И что с того? Разве от этого легче? – в глазах у Володи мелькнуло злое отчаяние. – Разве они – не такие же, как мы с тобой?

– Но два «я» – разве это возможно?

– Откуда я знаю? Наверное, возможно… – капитан покосился на убитого. – Ты только представь себе: еще один Гуль! Он – это ты и наоборот. До молекулы, до атома. И бог с ней с внешностью, я не о ней. – Володя вздохнул. – Неужели ты не понимаешь? Это же чудо!.. Еще один Гуль. Это даже ближе, чем брат. Потому что это полностью ТЫ!

Гуль поежился. Дымчатая кутерьма окутала их. Горы пропали, словно кто-то раскинул над головами шатер. Крохотная площадка – все, что осталось на их долю. За пределами этой площадки воздух становился плотным и непроницаемым. Гуль, пугаясь, расслышал удары собственного сердца. Пульс замедлялся, а вместе с ним, казалось, останавливалось и время. Тяжелым задыхающимся поездом оно стремительно сбрасывало скорость, разгадав на входном светофоре комбинацию огней, лишающую его права на ухарство в этом изолированном от мира пространстве. Подобные фокусы давно уже не забавляли Гуля. Привстав, он ощутил, что ноги его дрожат, и снова присел. Володя же погружался в себя и не замечал ничего вокруг.

– Ты знаешь, я мог бы пожалуй дружить с самим собой, – признался он. – И, пожалуй, был бы счастлив такой дружбой.

Пальцами помассировав шею, Гуль хрипло спросил:

– А может, тебе было бы скучно? С самим собой? Как ни крути, ничего нового: одни и те же мысли, одно и то же настроение.

– Да нет же! – с жаром воскликнул Володя. – Я задавал себе этот вопрос. Нет, Гуль! Мы ведь никогда себя толком не знали. А в каждом из нас – бездна, бесконечность, на познание которой может уйти вся жизнь. А это не может быть скучным. Все, что напридумывало человечество, так или иначе крутится вокруг людей. Философия, искусство, политика… Нам и космос, вероятно, нужен только для того, чтобы взглянуть оттуда на самих себя. В сущности ничто другое нас никогда не интересовало. Тысячелетия мы раскручивали один и тот же волчок, а он то и дело заваливался. Это не от простого, Гуль. Это не может быть от простого. Все наши нескладности как раз оттого, что слишком уж много в нас всего понапичкано, и, возможно, двойники – тот самый шанс, что позволит кому-то излечиться при жизни. Понимаешь?… Я чувствую здесь УМ, Гуль, чужой и невероятно мощный, бросающий нам даже не соломинку, а целый канат. Надо только увидеть его и воспользоваться им.

– Почему же мы не видим?

– Да потому что стреляем в самих себя! – прошептал капитан. – И мы с тобой ТОЖЕ могли выстрелить!

– Но ведь не выстрелили?

– По случайности!.. Там, – капитан указал в сторону пещер, – лежит еще один наш добрый знакомый: Ригги. И догадываешься, кто его? Он же сам. Сам себе в ногу и сам себе в висок. Теперь ты понимаешь, о чем я?… Мы не только не принимаем двойников, мы испытываем к ним особую ненависть, мы их боимся, как свидетелей того неведомого, что у каждого из нас на душе. И потому убиваем с особым азартам, как убивали бы смертельнейших из врагов.

– Они не умрут, – упрямо пробубнил Гуль. – Ты же знаешь, здесь не умирают.

Капитан устало посмотрел на него. Взгляд его отражал старческую усталость.

– Умирают, Гуль. Еще как умирают… И ты, и я – все мы так или иначе обратимся здесь в каинов.

– Только не надо про всех! – рассердился Гуль. – Каины, авели, всеобщее братство… Знакомо до зубной боли! В конце концов я никого не убивал и убивать не собираюсь. Прибереги красноречие для тех, кто заслуживает этого. Например, для Пилберга. Он такому собеседнику только обрадуется. А я, если ты припомнишь, конечно, предлагал кое-что другое.

– Уйти отсюда?

– Да уйти!

– Но куда, Гуль? – капитан произнес это таким пустым и безжизненным голосом, что вся злость Гуля моментально испарилась.

– Домой, Володя, – быстро и суетливо заговорил он, – на родину. Нам же есть куда идти… Они же не искали как следует! Им все равно! Что здесь, что там…

– Иди, Гуль. Если хочешь, ищи. Я не верю, что отсюда можно выбраться. А теперь уже и не очень понимаю, нужно ли вообще отсюда уходить.

– Но почему?! – Гуль стиснул пальцами собственное колено. Какого черта ты здесь забыл?

– Не здесь, – вяло улыбнувшись, капитан коснулся своей груди. – Вот здесь, Гуль… Что-то произошло с моими географическими понятиями. Мне уже все равно, где я буду находиться. Там или тут…

– Я тебя не понимаю.

– Я сам себя не понимаю. Но возвращаться не хочу.

Ослепнув от внезапной догадки, Гуль сипло предположил:

– Уж не собираешься ли ты отправиться к Мудрецам?… Володя! – Гуль встревоженно засуетился. – Володька, это же смешно, в конце концов! Просто чушь собачья!.. Что ты знаешь о них? Ровным счетом ничего!.. Да погоди же ты!..

Не произнося ни звука, Володя поднялся и, сделав шаг, скрылся за густой клубящийся пеленой. Гуль метнулся за ним, но ударился о твердую поверхность и упал. Стиснув рукоять автомата, свирепо ткнул кулаком в туманное пространство. Он не понимал, как мог пройти здесь капитан. В метре от его ног поднималась высокая скала. Багровый мирок снова подбросил ему один из своих фокусов. Вскипающий пузырями воздух закручивался в непродолжительные смерчи, дымчатые нити вились перед глазами. Вытянув руки, Гуль осторожно двинулся вдоль скалы. Ноги ступали в невидимое, и каждую секунду он ждал, что сорвется в притаившуюся пропасть или нечто подлое, болезненно-острое, прицелившись, ударит из тумана в лицо. Мучительное, по-черепашьи медленное движение напомнило о давнем, когда он, юный пионер, нырял в торфяную муть старого карьера. Все происходило точно также. Руки гребками проталкивали вглубь, а на ум приходили мысли о холодных течениях, о ветвистых корягах, об утопленниках. Он так и не достал дна, хотя мог это сделать. Будучи в прекрасной форме, точно зная глубину карьера, он не сумел сделать последнего и самого важного – преодолеть свой страх. И всякая новая попытка казалась ему героическим сумасшествием…