Дмитрий Красивый

– Слышу, сын мой! – перекрестился отец Иоанн. – Спаси нас, всемогущий Господь!

– Ладно, – буркнул князь, – а теперь примем решение! Как будем судить: по закону или по справедливости?

– По справедливости! – закричали бояре. – В «Правде» Ярослава нет суровой кары!

– Тогда предлагайте, – потребовал князь, – но без злобы и суеты!

– Его следует казнить, княже! – сказал, вставая, Брежко Стойкович. – А имущество и серебро забрать в княжескую казну!

– Смерть, княже! – поддержал его Жирята Михайлович. – Нет ему прощения!

– Смерть, смерть!!! – закричали остальные бояре.

Князь посмотрел на поникшего, оцепеневшего от страха мужика, и почувствовал к нему жалость. – Вот и погубил себя своей глупостью! – подумал он, но тут же вспомнил слова несчастного о красавице Ярине и, сверкнув очами, громко сказал: – Пусть его казнят в темнице через удавление! Тихо, без пыток и мучений! А его имущество забрать в казну! Также следует бросить в холодную темницу всех его родственников мужского пола, включая его дядю Олдана Мордатыча с сыновьями за недонесение о московском злодее! Их имущество также перейдет в мою казну! Пусть поработают три года на благо обиженных ими горожан! И приставьте к ним самых строгих надзирателей, чтобы они честно, в праведных трудах, отрабатывали свой корм!

ГЛАВА 13 ЖЕНИТЬБА РОМАНА МОЛОДОГО

Поздней весной 1346 года в Козельске игралась свадьба. Князь Тит Мстиславович выдавал свою дочь Марию замуж за служилого литовского князя Романа Михайловича Молодого. Великий литовский князь Ольгерд Гедиминович сдержал свое слово. Его люди, объезжавшие русских князей, проведали, что у козельского князя есть на выданье красавица-дочь, по возрасту подходившая молодому князю Роману – Марии было четырнадцать лет – и сообщили об этом своему господину. Князь Ольгерд не медлил: уже в марте в Козельск поехали его верные слуги и сосватали юную княжну. Мнения же невесты, как впрочем и жениха, никто не спрашивал. Достаточно было согласия ее отца.

У князя Романа, как известно, отец погиб на войне с немцами, и роль отца сыграл сам великий князь Ольгерд.

Когда Роман Михайлович, шестнадцатилетний юноша, узнал о сговоре, он не воспринял это с радостью и ехал в Козельск грустным, недовольным. Однако невеста ему сразу же приглянулась. Красавица Мария, белокурая и синеглазая, стройная и рослая, не могла не понравиться жениху! Ее нежный грудной голос, природная доброта и доверчивость пленили юношу.

Сам же князь Тит хорошо знал отца жениха, покойного князя Михаила Асовицкого, подвиги которого в сражениях с врагами Литвы были известны во всей Руси. Но главное заключалось в том, что будущий зять козельского князя происходил из рода великого киевского и черниговского князя Михаила Всеволодовича Святого, был прямым потомком его сына Романа Михайловича, которого теперь называли Старым, и имел все права на любой удел бывшего Черниговского княжества, частью которого являлся в свое время карачевский удел и, соответственно, Козельск.

Литовские сваты сообщили Титу Мстиславовичу о желании великого князя Ольгерда видеть в будущем на княжении в Брянске жениха его дочери. – У Дмитрия Брянского нет сыновей, – говорили они козельскому князю, – а только дочери! Правда, у него еще есть брат Василий, но ему уже за пятьдесят! Так что быть этому Роману брянским князем!

Речь литовцев была достаточно убедительна, и Тит Мстиславович с радостью принял молодого князя, за которым так и укоренилось прозвище «Молодой», поскольку в Брянске уже был прославленный на века Роман Михайлович, его предок, и люди не желали их путать.

Тит Мстиславович верил в будущее князя Романа Молодого, и его нисколько не смущало такое положение дел, что у жениха совсем не было земельных владений, кроме давно утраченного поселения Асовицы на окраине Брянского княжества, которое можно было получить лишь с согласия брянского князя Дмитрия, но обращаться к нему Тит, скромный и боязливый, не собирался. – Я дам ему в приданое к дочери какой-нибудь городок, – рассудил козельский князь, – и пусть мой зять не обессудит! Зато не будет ни ссор, ни обид…А там, глядишь, и Дмитрий Брянский умрет…

Сама же невеста очень волновалась, ожидая встречи с суженым. Жених представлялся ей сильным, властным, строгим воином. Особенно боялась она, что князь Роман будет «некрасив и зол»! Но все ее страхи сразу же развеялись, как только жених переступил порог отцовского терема. Рослый, белокурый с рыжеватым оттенком, голубоглазый, с пробивавшимися усиками и едва проявившейся бородкой, он являл собой саму ласку и доброту. Когда перед ним в светлице, где он стоял, окруженный знатными литовцами, козельскими боярами, рядом с седовласым, но крепким, здоровым князем Титом, появилась невеста, ведомая за руку княгиней-матерью, он не скрывал своего восторга. – Какая прелесть! – громко сказал он во всеуслышание. – В ней соединились лебедушка и пава! – Он приблизился к раскрасневшейся Марии и, учтиво склонив свою голову, тихо молвил ей на ушко: – Я влюбился в тебя всей душой! Я буду тебе верным супругом и нежным любовником и всю жизнь буду беречь твою красоту! Я никогда не видел никого лучше и красивей тебя! Ты – драгоценная жемчужина в кольце моей души!

Потрясенная словами жениха, его приятным басистым голосом, добротой и внешней прелестью, юная Мария даже прослезилась и, несмотря на покрасневшие глаза, выглядела в своем белоснежном, длинном, до пола, греческом платье, приталенном сверкавшим драгоценными камнями белым, из оленьей кожи, пояском, как красавица из сказки.

– Ангел, небесный ангел! – приговаривал молодой князь Роман, не обращая внимания на усмехавшихся, переглядывавшихся бояр, князя Тита и княгиню.

Свадьбу праздновали скромно. На пир были приглашены лишь близкие родственники: князей соседних уделов не позвали. – Зачем нам хвалиться своими богатствами и раздражать соседей? – рассудил князь Тит Мстиславович. – Пусть считают нас бедными и не завидуют. И молодые не узнают горя от людской злобы!

Венчание молодых проходило в козельской соборной церкви при большом стечении народа. После венчания юные супруги приехали в княжеский терем на особой, привезенной из Литвы, телеге, напоминавшей колесницу: двухместную открытую повозку, на облучке которой сидел, разодетый в богатый польский кафтан зеленого цвета, литовец-извозчик. Весь небольшой путь от церкви до княжеского терема молодые проделали под оглушительные крики козельского простонародья. Девушки и женщины бросали в молодых цветочные венки, а юноши и взрослые мужчины – принесенные из леса куски зеленого мха, символизировавшего долголетие и здоровье.

– Слава, слава молодым! – неслось далеко вокруг.

– Как же, слава, – пробормотал возбужденный, взволнованный князь Роман, отрывая от щеки прилипший холодный ком мягкого мха с землей, – если грязью кидаются!

В этот миг еще один ком мха попал жениху прямо в лоб. – Гони же, Данутас! – крикнул князь Роман по-литовски. – А то окунут меня еще в какую-нибудь мразь! Вот и приеду к пиршественному столу грязным и страшным! – Он привстал и закрыл свои телом красавицу Марию. – Не бойся, моя лада, тут уже недалеко!

Возница взмахнул кнутом, и княжеская телега помчалась быстрей ветра!

Еще немного, и молодые прибыли, наконец, к терему козельского князя, на пороге которого их встречали князь-отец и княгиня-мать невесты, а за отца сироты-жениха – литовский боярин Валент Янович. Жених и невеста шли, взявшись за руки, прямо по теремным ступенькам вверх к дверям, перед которыми их ждали.

– Счастья вам и долгих лет! – сказал Тит Мстиславович, обнимая и троекратно целуя жениха.

– Здоровья вам и согласия! – промолвила княгиня, целуя дочь.