Дневник

Ночью

У вдохновенья неприметен лик — покажет перст, мизинец, волос, ухо… То водопад, фонтан… И тут же сухо во рту, в гортани… Горьковато лишь в душе, а там – во всех её сторонках… Бежишь, плутаешь лабиринтом троп нехоженых – то путаных, то ровных… Попадаешь, подержишься за трость… Куда-то приползёшь, придёшь, достигнешь — вот тронный зал, корона, скипетр, люд… Осмотришься – как он уже не люб — удел нелёгкий… На! Бери! Да ты – где ж?… 3 февраля 2005

Калейдоскоп

Всех солнц не соберёшь. Храня его в груди, разнимешь на восход, закат, зарю и проблеск, как если б заглянуть в глазок и покрутить — забава для детей, и юности – на пробу. Как если б заглянуть в глазок и покрутить — о, что ни поверни – всё кажется не промах, всё краше, но зачем? Постигнувшим – что проку? Всех солнц не соберёшь – храни его в груди. Ты помнишь день и час, в какой тебя согрел его безмолвный луч, а ты услышал голос, и, слушая призыв из пламенного горла, ты следуешь – дитя, подросток, муж, согбен… Согбен и стар… Иль мудр – прими на выбор. Стекло в игрушке – жизни не пример. Одна судьба – прими её размер, пока ты здесь, пока ещё не выбыл. 3 февраля 2005

* * *

Как ты, волна, ни бейся, утёса ты не смоешь. Смотреть из поднебесья, с волной воздушной, можно на горные уступы и впадины глухие… И разглядеть, что тут ты, внизу нагорных хижин. Но капля камень точит, сдвигается Рукою пространство… И рекою течёшь подземной тонкой. То сякнешь, то бурлишь, то озером затихнешь, от прежних небылиц уплывшая – за тыщи… Чего? – Да надо ль знать? Течёт поток словес… И в новую волну, без промаха, Ловец забрасывает снасть. 8 февраля 2005

Встреча

А когда я приду – я скажу, а когда я приду… Я смолчу, как и ты – только дрогну губами. Незаметно сниму золотистую цедру кожур мандариновых… Чуть фитилёк у лампады убавлю. То стесняет, то жмёт — давит быль. Кожура мандарина, прихотлива, легла – подсыхает её завиток. Разом цитрус и дух из ночи палестинской… Не то. Разом горечь и мёд, а не дар жидковатый ландрина. Что скажу, что смолчу? Это будет слеза и слеза, это будет сиянье, увы, не Фаворского света. Не неверен, но верен Фома, отвечающий смело… Не могу произнесть – перемалывать тайну в молву. Я в Углу попрошу – пусть одна остаётся стезя. Где Господь наш и Бог, и где мы, неразумные дети, так хотевшие в жизнь замешать и страданье, и свет, так спешившие жить и того получившие сверх. Мы с тобой перед Ним постоим напоследок – раздеты. Я войду в твой чертог. 9 февраля 2005

В рожденье

Б. Пастернаку

Качались птицы на ветвях, а бури не было в помине. Сегодня здешние ветра гуляли далеко по миру. Здесь лёг оплаканный поэт. Легка земля в прозрачном платье. И снег лежит, и снова плачет дитя на недалёкой даче, всё повторяя букву «м»… Всё повторяя букву «м» — экслибрис своего рожденья… А на заснеженном растенье качается пернатый эльф… Здесь стихотворца тих приют, лишь скрипнул снег под ножкой девы, пришедшей поутру без дела, когда в безмолвии блестела звезда, упавшая – в июнь. 11 февраля 2005

* * *

А было? – сад и райского пера и пенья райского – глазок, свеченье, эхо… Ты – в нём, живёшь и знаешь – Это. …А было, что и сад – тебе не рай. О, алчность – Евин горб, порог Адамов! Ну что не жить под щебет сладких птиц? Что музыка, молчанье, голос, тишь — здесь, где не рай? Коль помнится – а там он! А там он – днесь, и Праотец у врат. И где-то мы, кто поодаль, кто дальше, утраченного ждём, теряясь – враз, блуждая по садам, не райским даже. Блуждая по садам – не тем отнюдь… Единое разменивая скоро, и жизнь, соединённую в одну, без страха выкорчёвываем – с корнем. 17 февраля 2005

Перед весной

Посадский день не светел, а угрюм. Успенский купол только остров в небе. И ягоды, похожей на урюк, здесь не видать, а так хотелось мне бы туда, где купол неба синь до дна и в синем небе золотые звёзды… Которые сияют на извёстке посадского собора… Как одна звезда сияла над родильным хлевом… Но день угрюм, и тучи мрачных птиц над Лаврою – что богомольным хлебом, как богомольцы, падавшие ниц. Но день что дар – приму его навеки. Горька рябина, жив честной народ, стоявший нескудеющим навершьем сквозь непрерывный времени нарост. Сияй, звезда! Мы здесь в твоей юдоли, какие б ни манили небеса. Лишь день угрюм. Так смотрит – не весна, теснящая непрожитою долью… А нам бы – так: навстречу, сколько сил, шагать на свет негаснущей лампады. Идти – туда, в груди не угасив живой огонь, чтоб, не дойдя – не падать. Сергиев Посад, 18–21 февраля 2005

Вспоминая

Где горько так, что силы нет у век ни яблоко сберечь, ни приподняться, где губы поворачиваем вверх усильем неискусного паяца, где тоненькая плёнка на зрачке саднит слезою под закрытым веком… Мы – странствуем, не ведая – зачем так грезим, как о будущем – о ветхом. 19 февраля 2005

Продолжение

Перечит глазу зримого стоп-кадр. Здесь занавес, а то была – Завеса. Как если бы не… Не того замеса проходит жизнь, прошедшая сто крат… Не наша, не для нас, не нам – заместо. Заместо снегиря не красногруд ни братец воробей, ни птаха рядом, не знавшие особого наряда… Особого – похожего на груз. Мы ж, ведавшие, что такое грусть, соткали жизнь, похожую на рядна… О, грубый холст… О, редкой нити ряд… Плетись, пока мы тут, без перерыва, чтоб в зримое смотреть и не терять ни взгляда на… Ты смотришь ли? Ты рад смотреть, как смотрит вглубь библейский рыбарь? Заместо жизни – жизни не прожить. За занавесом кроется Завеса. Сокрытое безмолвно и словесно. Свободные исполнив виражи, сотки своё вместилище Завета. 22 февраля 2005

* * *

Где грустно так, что вечер – как ни глянь, где ночь длинна, а утро безответно, где в видимую явь врастает мгла, как хлопковых коробочек соцветья, исторгнувшие плоть… Цветёт туман, сплетает время хлопковые нити… И ближе на стежок подходит март, пока его холстина только снится. 23 февраля 2005

Из Абрамцева в апреле…

Уже бо и секира при корени древа лежит.

Мф. 3, 10

Лимонница – спешащим лепестком прикинувшись в означенном апреле, присыпана, как шёлковым песком, пыльцою кисло-жёлтою… А прежде… Здесь был Раёк – неспешно плыл песок времён – в часах, в волнах соседней речки… Здесь Родина исхожена пешком, и слышны приснопамятные речи Отечества попранного сынов… Здесь падают подкошенные древа… Но недругов не вечен и не нов удар… Коль ждёт секира – древле. 30 апреля 2005

* * *

Захарова, Голицына, Вязём мелькал пейзаж в пылающем закате, и вспыхивал у сердца, и за картой окрестности, невидим, невесом, тот кадр, что называется – за кадром. Толикий груз – ату его, ату! Чего блазнишь без сроку и без меры? Как будто можно душу на лету измерить неуступчивым безменом иль вымерить – у времени – бессмертье?! 11 мая 2005

ДВА ПОСВЯЩЕНИЯ

1. Спустя… в Муранове

Минуло тридцать – вяжет канитель свои узлы, сцепляя чёт и нечет, то нет, то да, то отозваться нечем, то тем молчим, то говорим – не тем. Что три, что тридцать, что совсем не счесть холмов, дорог, пути вперёд и в горку… Лишь – было, и смотри – уже ни с чем идём и попираем тверди корку. А здесь – всё то ж, и узко канапе, и сумерки стесняют анфиладу, и кажется, что можно канитель оставить… и отправиться в фиакре… В Италию, в Неаполь, к Богу в Рай… Иные дни – иных поэтов «детство»… И молвится – чтоб отправлялись враз… И слышится – что никуда – не деться… Мураново, 22 мая 2005