Добрые времена

— Ничего я не замахивался! — загорячился Роман. — То, что НОТ плохо внедряется, факт общеизвестный. Поговорите с Немовым, он вам еще не то расскажет.

— С Немовым мы разберемся особо, — зловеще сказала Чалова. — Но и с тебя спрос не снимается. Ты ведь работник газеты. Так сказать, боец идеологического фронта. Но случайно газетчиков подручными партии называют. И мы не потерпим, чтоб в нашей газете гниль завелась.

— Гниль? — ошарашенно спросил Роман. — Вы меня имеете в виду?

Чалова смутилась.

— Ну, не так буквально. Но на будущее ты должен учесть. Представляешь, что будет, если этот ваш капустничек пойдет по заводу? Хиханьки да хаханьки над таким серьезным делом. Хорошо, Петров проявил бдительность, вовремя сигнализировал.

— Аркадий? — изумился Роман. — Но он же сам играл...

— Тоже сначала недопонял, куда этот юмор бьет. Короче, где текст капустника?

— У Немова. Он его для истории решил оставить.

— Вот забери и уничтожь. А на будущее учти.

В коридоре Бессонова встретил Разумов.

— Что, добрый молодец, невесел, нос повесил? — спросил тот жизнерадостно.

— Да вот инъекцию получил, — усмехнулся Роман едко.

— Инъекцию? — поднял брови Разумов. — От кого?

— От Чаловой.

— За что?

— За «смешки в реконструктивный период», — вновь едко, словами Ильфа и Петрова ответил Роман и пошел дальше.

Недоуменно взглянув ему вслед, Разумов направился было к себе, потом передумал и вошел в кабинет Чаловой. Та была явно довольна собой.

— Чего это наш юный газетчик как ошпаренный от тебя вышел? — спросил Разумов.

— Дошло, значит, — усмехнулась Чалова.

— Что дошло? Говори толком.

— Профилактика моя! — самодовольно объяснила Чалова. — А то, ишь, капустнички стали проводить. Над научной организаций труда насмехаются. Я вот еще с Немовым разберусь. Это ведь от него гнилые настроения идут. Представляешь, приходит он как-то и говорит: «Объявите мне выговор за плохую работу». Представляешь?

Разумов шутливо схватился за голову двумя руками:

— Ох, Ирина, Ирина.

— Чего «Ирина»? Аль не права? — насторожилась Чалова.

— Тебе бы только в кавалерии служить.

— Это еще почему? — обиженно надула губы Ирина Петровна и потянулась за новой папиросой.

— С плеча рубишь! Ведь ты же у нас идеолог! Должна сначала разобраться, а потом уж решать. Хоть со мной бы сначала посоветовалась...

— А что они издеваются... — нахмурила брови Чалова.

— Не издеваются вовсе, а шутят. Улавливаешь разницу? Знаешь, что тебя подводит?

— Что?

— Отсутствие юмора. Ты бы Ильфа и Петрова, что ли, на ночь бы читала...

— Была охота, — обиженно отвернулась от него Чалова.

— Ну, а если серьезно, я на Бессонова большие надежды возлагаю. Думаю, хороший газетчик из него получится. Активный, думающий. Так что рубить ему крылья нельзя.

— Я что, рублю?

— Боюсь, что да. С творческой интеллигенцией надо уметь разговаривать.

...Вечером, когда к ним в комнату вошел Аркадий, Роман демонстративно повернулся к нему спиной.

— Ты чего? — удивился Петров. — Какая тебя муха укусила?

— Чалова ее фамилия, — не поворачиваясь, процедил сквозь зубы Бессонов.

— Чалова? — не понял Аркадий.

— Да, Чалова. Целый час меня сегодня воспитывала за капустник. Спасибо, говорит, Петрову. Он один бдительный оказался...

— Что ты мелешь! — поразился Аркадий.

— Ну как же, просигнализировал, — грубо сказал Роман. — Раньше, знаешь, как это называлось? Донос.

— Я ничего не говорил! — возмутился Петров. — Просто мы вчера вместе дежурили — она в парткоме, а я в комитете. Скучно, вот я и зашел к ней потрепаться...

— Вот и дотрепался, — бросил реплику молчавший до того Немов.

— Да нет! Просто я рассказал, как у нас весело было. Ну, и про капустник, конечно. Она очень заинтересовалась. Просила подробно передать. Так я прямо в лицах изобразил...

— На наши бедные головы, — вздохнул Немов.

— Точно так было? — недоверчиво спросил Роман.

— Точно! Можешь у нее спросить.

— Нет. С ней разговаривать — уволь! — отрицательно покачал головой Роман. — Уже сыт по горло!

— Ребята, вы не обижайтесь, — взмолился Аркадий.

— Болтун, — вздохнул Роман, в душе прощая Петрова.

* * *

Утром в тот день, когда должно было состояться собрание партхозактива, в редакцию пришел Угаров. Гася невольное смущение сотрудников, он нежно обнял левой рукой за плечи тщедушного Василия Федоровича, подавая правую остальным для рукопожатия.

— Ну как ты, старый? — спросил шутливо-грубовато Борис Алексеевич ответственного секретаря.

— Кручусь, Боренька, кручусь! — усмехнулся Демьянов.

— Все «Памир» садишь?

— Дело привычки...

Роман не удивился этим нежностям. Долгими зимними вечерами они часто оставались с Демьяновым вдвоем, и старик любил рассказывать разные редакционные байки. Особенно часто он говорил об Угарове, составлявшем предмет его гордости.

...Молодого демобилизованного офицера привела на завод... любовь. Случайно он оказался в этом городе, случайно во время киносеанса познакомился с девушкой и влюбился с первого взгляда. Решительности уже в то время Угарову было не занимать. На следующий же день он пришел на станкостроительный завод, где работала девушка. В отделе кадров сказали, что требуются кузнецы, и Борис, не задумываясь, пошел подручным в кузнечный цех, благо что физической силой природа не обидела.

Уже через год имя ударника Угарова гремело на весь завод. Тогда-то и познакомился с ним Демьянов, пришедший описать передовой опыт. Оказалось, что Борис придумал приспособление, позволяющее делать поковку одновременно десяти деталей.

Прославленный стахановец пришел свататься к любимой девушке, но ее родители, мещане с университетским образованием, высокомерно заявили, что кузнец не ровня их дочери. Борис стиснул зубы, по промолчал. Через три года он с отличием окончил техникум и поступил в институт. Был выдвинут начальником смены цеха, а Демьянов предложил в парткоме его кандидатуру на редактора многотиражки. Выбор был не случаен — Угаров являлся активным рабкором и редактором лучшей стенной газеты. Время показало, что Демьянов не ошибся. При Угарове газета стала авторитетной и любимой читателями. Кстати, к тому времени настойчивость Бориса победила: влюбленные поженились.