Дочь мента

Схватил за волосы и поволок в гостиную, где, должно быть, Вика оставила распечатанные снимки с её дня рождения за семейным столом. И Богдан рядом, сидит, обнимает её за плечи и улыбается своей обворожительной белозубой улыбкой прямо в камеру. Отец рассказал, что Скуратов захаживал к ним долго домой, жениться собирался, руки её просил, и я смогла сложить дважды два и понять, что всё происходило и после нашего воссоединения. 

Он говорил и говорил, а я не слышала ничего кроме всё нарастающего гудения в ушах. Как только отец меня отпустил, я выбежала из квартиры на лестничную клетку и побежала по ступеням вниз, пока не споткнулась и не грохнулась на бетонные плиты между пролетами. Закрыла глаза, а открыла, когда меня везли на каталке. Все воспоминания о том моменте отрывочные, нечёткие: лампы, лица врачей в масках, писк медицинских мониторов и раздирающая моё нутро боль, утягивающая меня обратно в забытье.

Пылинки в лучах света вели какую-то свою хаотичную жизнь, а я следила за ними, не понимая, кто я и где. Постепенно сознание по крупицам начало возвращаться, а вместе с ним память о минувших событиях. И боль. 

В голове пулей стрельнула мысль – я была беременна. Опускаю руку к животу и понимаю, что там пусто. Никого. От беременности остался лишь саднящий шов от кесарева сечения. Во вторую руку вставлен катетер, подведённый к капельнице с какой-то прозрачной жидкостью. У меня ушла целая минута, чтобы сообразить, как можно подняться с этой конструкцией. Голова работала плохо, я даже не догадалась кого-то позвать, хотя в палате находились другие женщины, и одна из них, видя мои потуги, поспешила на помощь.

– Что же ты делаешь, глупая, – ворчит девушка немногим старше меня, но с таким видом, будто всё об этой жизни уже знает, – рано тебе самой вставать. 

Стоило принять сидячее положение, как тут же закружилась голова. Вокруг закрутились вертолётики, как при сильном опьянении. Некоторое время я так и сидела, согнувшись, ожидая, когда они меня отпустят и улетят.

Девушка вернулась на свою постель, а на её место пришла медсестра. Вытащила из меня мочевой катетер, всё это время что-то недовольно бурча под нос, но я не могла разобрать её слов. 

– Где мой ребёнок? – спрашиваю её едва слышно, а сама не понимаю, хочу ли я получить честный ответ. Страшно. 

Медсестра промолчала и покинула палату, сделав вид, что не услышала вопроса. Я час ждала, когда в палату войдёт хоть кто-то, и поняла, что больше не могу пребывать в неведении. Ухватилась за стойку для капельницы и, опираясь на неё, согнувшись буквой «г», вышла в коридор. Каждый шаг отдавал болью, и я старалась не совершать лишних движений, чувствуя себя старухой. Понятия не имела можно ли так скоро начинать ходить, но ведь никто ничего не объяснил.

Беседовавшие девушки за моей спиной начали перешёптывание, и я дёрнула непроизвольно головой, точно мух, отгоняя от себя их грязные языки. Оглядевшись вокруг, пыталась сообразить, где может находиться ординаторская. Мне повезло, в комнате за компьютером сидел врач. Молодой парень, наверное на пару лет меня старше, но на его лице уже отложилась печать безразличия. 

– Я Ульяна Евстигнеева, – представляюсь в надежде, что они заглянули в мой паспорт после госпитализации, – скажите, что с моим ребёнком. 

Мужчина без интереса оглядывает меня. 

– Вам кто разрешал сюда войти, женщина? – обращается он ко мне, будто я его старше на сто лет, и я ощущаю, как в груди начинает печь от бессилия. Врач кивает мне обратно на дверь и грубо приказывает: – Вон отсюда. 

– Я никуда не уйду, пока вы мне не скажете, где мой ребёнок. 

У меня нет других вариантов, кроме как быть сильной, и я сжимаю металлическую стойку так, что белеют костяшки, и со всей решимостью смотрю на него. Мужчина всё же отрывается от раскладывания пасьянса и принимается с нескрываемым недовольством рыться в папках. Уточняет мою фамилию и нехотя отвечает, кто мой лечащий врач. Я вновь задаю свой вопрос. Единственный, который сейчас для меня важен.

– Жива твоя дочь, – произносит парень. 

От невыразимого облегчения мои глаза в одно мгновение наполняются слезами, они стекают по моим щекам, и я приникаю к стене, начиная обмякать. Я даже не сразу сообразила, что в палату вошла женщина. На вид ей около пятидесяти, и по короткому диалогу я понимаю, что это и есть мой лечащий врач. Она смотрит на меня с таким выбражением, будто я ей успела надоесть. Все такие, как я, – без денег, ей уже надоели. Эти слова слетают с её губ, и тут я понимаю, что я не обрела дар чтения мыслей, она просто произносит их вслух. Я силюсь припомнить, сколько денег у меня осталось в общежитии, сознавая, что сейчас они мне очень пригодятся.

Моя девочка лежала в камере инкубатора. Невероятно крошечная, вся какая-то фиолетовая. Смотрела на неё и обливалась слезами от того, какая она маленькая, хрупкая. Стояла от неё далеко, но всё равно дышать боялась. Лишь вытирала слезы ночной сорочкой с чужого плеча.

Врач сухо объяснила, что от меня требуется. Деньги. Много денег. 

– Никто вас тут бесплатно лечить не будет, – говорит женщина, работающая в государственной больнице. – Лекарств, нужных твоему ребёнку, у нас нет, поэтому, если не хочешь труп забирать, знаешь, что делать. Хотя ты небось из тех, что раз в месяц на аборт бегают. Знаю я вас таких, шлюшек. 

Зажмуриваюсь, пытаясь не реагировать на последние слова, но они всё равно отдают во мне болью. Но от этой суки зависит жизнь моего ребёнка, и я не могу высказать ей слова, что вертятся на языке. 

Она назвала нужную ей сумму, от которой у меня не было даже десятой части. 

Я смотрела на свою дочь, припав лбом к стеклу, и понимала, что сделаю ради неё всё что угодно. Лишь бы она выжила. И не важно, что я её ещё на руках не держала, запах её не успела вдохнуть, но любила уже какой-то безграничной любовью, как никого и никогда. 

На дворе восьмой год, все переживают кризис, и Мила смотрит на меня дрожа и обещает, что узнает у родителей, сколько они смогут дать денег. Немного. Слишком мало, чтобы хватило. Что там ещё врач говорила? Проблемы с лёгкими и порок сердца, требуется препараты и операция. «Хочешь, чтобы сделали её хорошо, – заплати». 

– Знаешь, где живёт мать Скуратова? – спрашиваю подругу, и она кивает. 

Через пару дней, когда я смогла более-менее нормально передвигаться, подписав в больнице какую-то бумажку о том, что врачи больше не несут за меня ответственность, мы подъехали к красивому кирпичному дому. Я вдруг задумалась, какая у него мама, как может выглядеть женщина, у которой второй ребёнок в СИЗО. 

Прошла через резную калитку, предназначенную скорее для украшения, чем для защиты, и по гравию к входной двери. Через пару минут настойчивых звонков меня встретила привлекательная блондинка в плюшевом костюме. Она выглядела так, будто только что вернулась от косметолога. Ухоженная и холёная.

Я называю ей своё имя в надежде, что Скуратов что-то обо мне рассказывал, но на её лице ни тени узнавания. Она смотрит на меня с брезгливостью, точно я заявилась к ней подаяние просить. И я бы тут же развернулась и ушла, только не было у меня такой возможности. Сумбурно ей объясняю, кто я и зачем сюда пришла, потому что у меня создаётся впечатление, что она вот-вот захлопнет перед моим носом дверь.