Дочь мента

Сквозь панорамные окна проникал свет, и, пока он не сообразил, что происходит, я разглядывала, как лучи солнца играют на его коже, блестящей от масла, ведя дорожку по тугим мышцам спины к золотистой шевелюре. 

– Выметайтесь отсюда, – обращаюсь к девицам, удивляясь собственной наглости. Но раз уж он решил портить мне жизнь, то и за мной дело не станет. 

Скуратов медленно, нехотя поднимается с кушетки и усаживается, закрывая пах полотенцем, причём так, что и я, и его массажистки по вызову могут оценить габариты его члена и даже тяжесть яиц. 

Я, сцепив зубы, стараюсь смотреть исключительно в его наглые глаза, выражение которых даёт мне отчётливое понимание – он ждал меня. Только взгляд всё равно непроизвольно опускался ниже, в неосознанной потребности узнать, насколько за эти годы он мог измениться. И, чёрт возьми, он выглядел впечатляюще. В костюме, замурованный рамками приличий и пуговиц, он не казался настолько опасным. Но выяснилось, что смотреть на его обнаженное тело невозможно без дрожащих коленок и потери собственной гордости. Мне потребовалось некоторое время, чтобы вернуть сбившееся дыхание, пока я вспомнила волчий оскал на его груди, ставший с годами ещё более голодным.

Скуратов отдаёт указание, чтобы они закруглялись, но одна из девиц сначала берёт белоснежное махровое полотенце и промакивает им его кожу, стирая массажное масло. Ей явно доставляет удовольствие дотрагиваться до него, и меня это злит. Всё это происходит с его молчаливого согласия, и я наблюдаю за этим процессом, закипая с каждой секундой сильнее.

В конце концов она заканчивает, а он освобождает кушетку, которую девицы складывают, пока Богдан повязывает полотенце вокруг бёдер. Массажистки смотрят на него, хихикают, будто мужиков раньше никогда не видели. А зачинщик всего этого непотребства останавливает одну у самого выхода и забирает у неё масло. 

– Ей может пригодиться, – поясняет он, подмигивая на моих глазах девице, и до меня доходит то, что он подразумевает под этой фразой. Девчонка смеётся, переведя такой взгляд на меня, будто уже знает, чем мы будем заниматься, когда за ними захлопнется дверь. 

Так жаль, что мне не положено носить служебное оружие, иначе я прямо сейчас выпустила бы в него целую обойму. 

Он всё же добился своего: я смотрю на него глазами, настолько переполненными бешенством, что мне даже сорок уколов в живот уже не помогут.

– И по какой такой важной причине ты оторвала меня от массажа? – спрашивает, а у меня от одного его голоса дрожь проходит по телу. Собственная реакция на него, пожалуй, злит едва ли не больше, чем его поведение.

– Что тебе от меня надо, Богдан? Какова твоя цель, разрушить мою семью и мою карьеру? 

– Раз у тебя есть ответы на все вопросы, зачем ты сюда заявилась? – иронизирует он, а я в замешательстве наблюдаю, как он бросает полотенце на пол и без всякого стеснения натягивает боксеры, а затем принимается за брюки. 

Ну да, конечно, чего я там ещё не успела разглядеть. В горле пересохло и стало неожиданно жарко. Я не могла припомнить, когда последний раз занималась сексом с мужем, но, откровенно говоря, напор воды в душе доставлял мне порой куда более яркие оргазмы, чем Олег. И всё же… это было совсем не то, что нужно.

Я едва сдерживаю себя от потребности зажмуриться и стереть с роговицы глаз картинки нашего секса, всплывающие откуда-то из прошлой жизни. Только завершение этой жизни похоронено на кладбище с именем Евстигнеева Дарина Александровна. Мне не хотелось давать ей отчество ни Богдана, ни собственного отца, и я выбрала первое пришедшее в голову, не вызывающее ассоциаций ни с одним мужчиной в моей жизни.

– Мне нужно время, я пришла за ним, – поясняю, пока Скуратов смотрит на меня своими холодными серыми, кажется абсолютно лишёнными эмоций глазами. – А потом можешь продолжить своё любимое занятие по разрушению моего существования.

Он молчит, лишь вынимает из пиджака пачку сигарет и закуривает. Я вдруг ощущаю аналогичную потребность снять немного напряжения, поэтому, подойдя ближе, забираю у него из рук упаковку неизвестной мне марки табака и вытаскиваю из неё сигарету под его удивлённым взглядом. Богдан даёт мне прикурить, и я втягиваю в лёгкие такой крепкий, концентрированный дым, что глаза начинают слезиться. 

– Это тебя не касается, – отвечаю, не намереваясь делиться с ним своим намерением закрыть дело с маньяком и уйти на покой. Не хватало давать ему лишние рычаги воздействия.

Грубо. Невыносимо грубо Скуратов сжимает в кулаке мои волосы, притягивая меня к себе на таком расстоянии, чтобы я могла глазами, полными слёз, видеть отражение злобы в его взгляде.

– Запомни, Бэмби, твоя жизнь принадлежит мне, и только мне решать, что меня в ней касается, а что – нет, – доходчиво объясняет он мне сквозь стиснутые зубы.

Смотрю на него, и огонь ненависти разгорается в груди с новой силой, готовый вот-вот испепелить меня, оставив после лишь растёртый в пыль прах.

– Как жаль, что ты не сдох там, за решёткой. Ты даже не представляешь, как я желала этого все минувшие годы, – шиплю ему в лицо ядовитой змеёй, мечтая увидеть в его взгляде отголоски моей боли. 

И если секунду назад передо мной стоял делец, решивший, что он купил мою душу, то теперь меня держит в лапах бандит, которому ничего не стоит пустить мне пулю в лоб. А лучше в сердце.

Богдан разворачивает меня так, что моя задница прижимается к его письменному столу, и, глядя мне в глаза, по одной расстёгивает пуговицы на моей белой хлопковой рубашке. Из пальцев выскальзывает сигарета и падает на пол, а я мечтаю, что случится пожар и всё это закончится.

– Я тебе сейчас напомню, что значит жалеть о том, что я не сдох, – уверяет до жути спокойно, и единственное, о чём я жалею, это о неумении вовремя прикусить язык.

Я и двенадцать лет назад его не знала, а теперь и подавно, поэтому у меня возникают совсем не радужные перспективы. В голове звучит хор мужских голосов, пропевающий «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», в тот момент, когда я ударяю по яйцам Богдана, не ожидающего такой подлости от меня, и бегу в направлении выхода. «Слабо ударила, недостаточно, чтобы оставить его дезориентированным», – думаю я в ту самую секунду, когда он настигает меня и валит на пол.

– Всё, ты доигралась, – зло произносит Скуратов, перевернув меня на спину и оседлав. Он сжимает мои запястья одной рукой, а другой рвёт оставшиеся пуговицы на рубашке.

Смотрю на него одуревшими от страха глазами. Я не хочу так. 

– Богдан, пожалуйста, не надо. Только не так, – пытаюсь увещевать его, замерев и прекратив сопротивляться. Лишь бы он взглянул в мои глаза, но его взгляд направлен в вырез моей распахнувшейся рубашки к телесному бюстгальтеру из тонкого кружева. Я не собиралась раздвигать перед ним ноги, но в красивом белье всегда чувствовала себя увереннее.