Дочь мента

– Ты в порядке? – Богдан нервно, дрожащими руками ощупывает меня, будто проверяя, все ли части тела на месте, и я киваю и кряхчу, но он не может разобрать ни слова. Прижимает к себе, укачивает как младенца, и я не знаю, кого он этим успокаивает. В моей крови адреналин, я ещё не осознала, что случилось, а потому не понимаю, со мной ли всё это произошло или я лишь сторонний зритель. Но всё же приникаю к его груди, ощущая, как мы оба дрожим, как бешено бьётся его мощное сердце под моим ухом. Богдан что-то шепчет про то, что я не должна была так поступать с ним, а я не могу понять, о чём он. 

Он отогрел меня своим теплом, влил жизненную силу, и я, неожиданно для себя, потянулась к его губам. Какой бы странной, дикой в сложившейся ситуации ни казалась моя потребность, но я хотела получить от него больше, и, клянусь, если бы не вой сирен, я бы заставила заняться со мной сексом прямо здесь, на земле, где чуть не оказалась убитой. Потом, после разговора с психологом, я узнаю, чем была вызвана моя потребность, а сейчас я ощущаю удивлённое напряжение Скуратова, перед тем как он даёт мне то, о чём я беззвучно прошу.

Скуратов выпустил меня из объятий, лишь после приезда «скорой». А мои нерадивые коллеги оказались на месте происшествия только десять минут спустя. 

Богдан стоял рядом, когда врачи интересовались моим состоянием здоровья, и мне ничего иного не оставалось, как дать им понять, что я в положении. Выражение его лица в этот момент показалось мне неописуемым. Будущий папаша не сводил с меня глаз, когда врачи продолжили свои манипуляции, задавая уточняющие вопросы о том, сколько недель беременность, как я себя чувствую и прочее. Я видела, как сильно ему хочется кинуться на меня с расспросами, но провести задушевную беседу ему помешали опоздавшие коллеги. 

– Ульяна, рад, что ты в порядке, – похлопал меня по плечу начальник, – мы разбираемся с тем, как подобное могло произойти. Ты внезапно пропала с наших радаров. Проведём проверку, виновные будут наказаны. Приношу тебе извинения. 

Смотрела на своего руководителя, ещё слишком смутно понимая, что именно со мной случилось. 

– Василий Петрович, – обращаюсь к шефу, – мне кажется, наш злодей работает в полиции или имеет ещё какое-то отношение к органам. 

Каждое слово отдавало болью, по связкам будто прошлись тёркой для шинковки овощей, и мой голос был слаб и глух, но всё же оппонент понял каждое произнесённое слово.

– Как ты пришла к такому выводу? 

Я не сомневалась, что оказалась вовсе не случайной жертвой, что маньяк выбрал меня не потому, что я в его вкусе, а потому что он точно знал, кто я – мент. 

По лицу Петровича я так и не поняла, воспринял ли он всерьёз мою догадку или нет, но сил что-то доказывать у меня не осталось. Я отдала ему туфельку – важную улику с кровью маньяка, и этот подарок был лучше любого из тех, что я могла преподнести нашей следственной группе. Меня забрали в отдел, сняли нанесённые травмы и засыпали вопросами на протяжении нескольких часов, и, лишь когда я объяснила, что ещё чуть-чуть – и свалюсь в обморок, меня отпустили. 

Скуратов, представившись моим молодым человеком, всё это время просидел на скамейке у охраны после того, как его допрос был окончен. Я только сейчас обратила внимание на то, что на нём не деловой костюм, а тяжёлые ботинки, чёрные джинсы и майка, облеплявшая накачанное тело. Если бы не его уставший бледный вид, я бы посчитала, что выглядит он великолепно.

Заметив меня, он молча поднялся и также молча проследовал на выход, словно даже не сомневался, что я пойду за ним. Я бы возмутилась его самоуверенности, но сил пререкаться в себе не нашла. К тому же мне было чертовски страшно. В съёмную квартиру я вернуться не могла. Если Душитель знал, кто я, значит, ему известен и её адрес. А хуже всего, что ему может быть известен и адрес моего мужа. 

***

Я молча забралась на переднее сиденье и ожидала, когда же Скуратов скажет мне хотя бы одно слово. Одно чёртово слово! Но нет, всё зря. Он просто ехал всю дорогу бесстрастный, как каменное изваяние. Ни один мускул на его лице не дрогнул, заставив меня усомниться в том, что он дышит. Тишину в салоне разрезал лишь рёв двигателя. Он гнал автомобиль на высокой скорости, которую я даже не ощущала, пока не бросила взгляд на спидометр. Дорога в его загородный дом была пустой, и я расслабилась, не желая паниковать, зная насколько Богдан хороший водитель. 

О том, что он напряжён, говорили лишь стиснутые челюсти и с силой сжимающие руль пальцы, и, когда мы наконец приехали, я ожидала, что вот-вот он начнёт свою отповедь. Но, очевидно, напрасно. 

– Где кухня и спальня, ты помнишь, – он вышел вслед за мной из машины, но в дом не спешил. Прикурил сигарету и не глядя в мою сторону втягивал в лёгкие крепкий, едкий табак, от которого даже у меня заслезились глаза. 

Я постояла так немного, просто молча наблюдая за ним. Но мне хотелось совсем не этого. Я всё ждала, что он обнимет меня, успокоит, как там, в скверике. Когда морок страха сполз с моего сознания, я прокручивала раз за разом эту сцену в своей голове. Меня спрашивали описание Душителя, а я в этот момент слышала лишь тревожно бьющееся сердце Богдана, ощущала его крепкие руки, с силой прижимающие к себе словно в страхе, что стоит меня отпустить, и разлечусь, как семена одуванчика на ветру, и он меня больше никогда не поймает. Вспоминая его страх, я почти опять поверила, что он может меня любить. Надежда разрывала моё сердце, но мне хотелось вновь вкусить эту сладкую иллюзию любви, готовясь в очередной раз смириться с той болью, которая последует после отрезвления.

Но Скуратов так и не взглянул на меня, полностью игнорируя моё присутствие. Я развернулась и зашла в дом, сразу направившись в душ. На отражение в зеркале даже смотреть не хотелось, представляла, какое количество синяков я в нём обнаружу. 

Кроме махрового халата, мне было больше не во что переодеться, и я завернулась в него, выйдя из душа, и так в нём и забралась под одеяло. Ворочалась, не находя в себе сил уснуть. Сейчас, когда гормоны схлынули, страх ядом съедал внутренности, и в этом огромном, холодном доме я ощутила себя маленьким напуганным ребёнком, боящимся темноты. Как ни старалась отогнать противные, слизкие, как цветущая вода в речке, мысли, они всё равно прилипали ко мне вновь и вновь. Не знаю, сколько времени я так пролежала, пока не раздался скрип двери. Напряглась, неосознанно, в полудрёме испугавшись, что это пришли за мной – добить, и замерла под одеялом, словно оно способно меня защитить. 

Сначала я услышала знакомый запах табака и мужчины, а потом его руки прижали к себе, и я, потихоньку успокаиваясь, отдалась этой неге, прильнув к нему. Он касался меня трепетно и осторожно, опасаясь причинить мне боль, и от этого открытия тёплая волна омыла тело. Горячие губы скользнули по изгибу шеи, и, прикусив мочку уха, он зарылся в мои волосы, произнеся что-то нечленораздельное. Я уже была не в состоянии что-либо осознавать, разобрать сказанное им, потому что сумела наконец расслабиться и отдаться во власть Морфея. 

Поутру мне показалось, что эта сцена мне только приснилась. Я проснулась одна, ощущая неприятную боль в горле, которая со вчерашнего вечера только усилилась. Синяки на шее потемнели, рисуя на ней страшные узоры. Чуть менее пугающим была оставленная мужским кулаком отметина на щеке, но всё же я выглядела так, словно попала в мясорубку. 

В комнату постучались, и после моего разрешения порог переступила женщина средних лет с ворохом пакетов из магазинов. Приветливо улыбнувшись, она поздоровалась и пояснила, что это Богдан Львович распорядился отнести в комнату гостьи.