Долгий сон

Минут через пять они стояли бок о бок на парадном крыльце. Яркое солнце нещадно светило на их запавшие щеки, ввалившиеся глаза. Справа показался грузовик, на его кузове было выведено: ФИРМА ПОХОРОННЫХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ «ЗОЛОТАЯ ДОЛИНА». Он, громыхая, подъехал к дому и скрылся за его углом.

— Гробы привезли, — хрипло сказал доктор Брус, отирая потное лицо.

— Где-то мы будем завтра в это время, — вздохнул врач. — Хорошо, если не в тюрьме.

— Да уж, — рассеянно отозвался Тайри. — Ну, док, покуда.

Доктор Брус сел в машину.

— До завтра, Тайри. Счастливо, Пуп, — бросил он, отъезжая.

— До свидания, — крикнул ему вслед Рыбий Пуп. — Едем, пап. Ты устал. Давай я тебя отвезу на своей колымаге.

— Нет, сынок, — покачал головой Тайри. — Поедем на моей машине. У тебя в кабриолете сидишь точно на юру. Мне так надо ехать, чтоб пистолет держать на коленях.

XXVI

Дома их со слезами встретила Эмма, долго упрашивала поесть, но им, обессиленным всем, что пришлось пережить, кусок не лез в горло. Тайри, не обращая внимания на ее расспросы, что стряслось, растянулся на диване в гостиной и молча уставился в потолок. Рыбий Пуп слонялся по комнатам, всякий раз возвращаясь к отцу, курил одну сигарету за другой и удрученно размышлял, чем бы помочь. Он знал, что придает уверенность начальнику полиции: из страха навлечь на себя возмездие белых Тайри не выдаст своих сообщников из полиции. Но с какой стати начальнику полиции ходить себе с легкой душой, а Тайри — брести в одиночку, сгибаясь под бременем страха? Даже среди мошенников, видно, проходит четкая граница меж черным и белым… Во всяком решении, какое бы у него ни наметилось, Рыбий Пуп поневоле исходил из того, что судьбою черных распоряжаются белые. Он не раз рисовал себе в воображении, как будет геройски сражаться на поле расовой брани, но ни одна картина расовых битв не представлялась ему похожей на эту. Мечты неизменно сводили его в поединке с живым и осязаемым врагом, но сейчас облик неприятеля не имел четких очертаний, выходило, что враг не только белый, но и чернокожий; враг был везде и нигде, рядом и в тебе самом, а с ним — его союзники: исстари заведенный обычай, привычный жизненный уклад, общепринятый взгляд на вещи. В остром приступе сострадания начальник полиции способен был поцеловать Тайри, но с равной легкостью мог и убить его. Рыбий Пуп понимал теперь, что, если б не пожар, ему никогда не открылось бы подлинное отношение полицейского начальника к его отцу. Белые жили бок о бок с черными, делили с ними земные блага, работали с ними вместе и все же не считали себя обязанными признавать в них людей.

— Пап, я чего хочу спросить?

— Что, сынок?

— Начальник этот… Он добрый? Помогал он тебе когда-нибудь?

— Белые швыряют нам объедки, Пуп, — вот это у них и называется доброта, — сказал Тайри, глядя на сына со слабой и оттого тем более горькой усмешкой.

— Он ведь тебе вроде друг, этот начальник. Скажи, будь ты белый, разве он не старался бы избавить тебя от тюрьмы?

— Ха, — хмыкнул Тайри. — Белые думают, что тюрьмы как раз и построеныдля таких, как мы.

С виноватым чувством Рыбий Пуп вспомнил, как предложил принести в жертву Брюхана, чтобы тот сел в тюрьму вместо Тайри. Он был готов поступить с одним из своих не лучше, чем поступали с ними белые. Любопытно, что должен был подумать при этом начальник полиции?

— Стало быть, начальник смотрит на нас точно так же, как на простыхчерных, вроде Брюхана? — спросил Рыбий Пуп.

— Да нету для белых простыхниггеров и непростых, —устало процедил Тайри. — Все мы для них одинаковые. Они тебя только тогда отличают, когда из тебя можно что-то вытянуть.

Сейчас Тайри говорил ему правду — слишком ясно чувствовалось, что в его словах заключена жестокая логика жизни. Рыбий Пуп томился желанием помочь, и в своем нетерпении был готов ухватиться за любую возможность, даже если все в его душе восставало против нее.

— А нельзя найти способ им услужить, а они за то нам помогут?

— Почему нельзя? — сказал Тайри, поднося к губам бутылку виски. — Мы с доком сядем за решетку. Чем не способ им услужить. Тогда, по крайности, смогут больше не опасаться, что еще где-нибудь сгорит танцзал.

Рыбий Пуп вздохнул в угрюмом раздумье. Он устал; сидя в кресле, он задремал, изредка вздрагивая во сне…

К вечеру зашли попрощаться Зик и Тони, оба ночным поездом уезжали служить в армию. Друзья держались скованно, слова не шли у них с языка — у всех трех пожар унес дорогих им людей.

— Черт, и почему только мне с вами нельзя, — сказал Рыбий Пуп.

— Хорошо, что я уезжаю, — признался Зик. — Невмоготу здесь торчать после этого пожара.

— И мне, — сказал Тони.

— Писем от вас, голубчиков, небось век не дождешься, — укоризненно сказал Рыбий Пуп.

— Это ты зря, брат. Мы будем писать, — обещал Тони.

— Мы старых дружков не бросаем, — подтвердил Зик.

— А вас куда погонят, как пройдете подготовку? — спросил Рыбий Пуп.

— Кто его знает. Возможно, в Германию. Или, может, во Францию, — сказал Тони.

— Неровен час, и Париж навестим, — высказал предположение Зик.

— Болтают — невредный городишко, — вздохнул Рыбий Пуп.

— Я слыхал, в Париже вино горчит, зато женщины — одна сласть, — улыбнулся Зик.

— И цветных там, говорят, никто не трогает, — сказал Тони.

— Ты скажешь! Да такого места не найдешь в целом свете, — с хмурой усмешкой проворчал Рыбий Пуп.

— В Париже, рассказывают, белые с черными запросто гуляют вместе по улице, — подхватил Тони с боязливой надеждой.

— Увижу своими глазами — тогда поверю, — сказал Зик. Он тронул пальцами край стула. — На всякий случай постучим по дереву.

Вскоре Зик и Тони ушли, им пора было на вокзал, а Рыбий Пуп после их ухода почувствовал себя вдвойне покинутым. Он опять пошел к Тайри и увидел, что отец открывает непочатую бутылку виски.

— А не хватит, папа?

— Я свою меру знаю, сынок.

Из конторы позвонил Джим доложить, как подвигаются дела в школьном спортзале, спросить совета. Эмма бесшумно, как призрак, кружила по дому, то и дело проходя мимо двери в гостиную, проверить, в каком настроении ее муж и сын, но не осмеливаясь узнать подробней, что случилось. В семь часов она робко предложила, что принесет им поесть. Тайри согласился. Сидя на диване, отец и сын ели, поставив на колени тарелки с едой, молча жевали, глотали, не разбирая вкуса. Очистив тарелку, Тайри еще раз приложился к бутылке.

— Ты что, сынок, не идешь спать?

— Неохота. Я лучше побуду с тобой.

— Ах ты, миляга. — Тайри потрепал сына по плечу. — Ничего, не бойся. Все обойдется. Я еще и не такое видывал.

В десять часов они услышали, как у ворот остановилась машина, опять тронулась с места и подъехала к дому.

— Поди глянь, кто там, Пуп, — велел Тайри. Приподнявшись, он достал из-под диванной подушки пистолет и сунул в карман.

Рыбий Пуп подскочил к окну и выглянул наружу.

— Чей-то «бьюик», папа, — зашептал он. — Здоровенный. С черным шофером. Сзади сидит белый, видно важная птица… Вот вылез, идет к дверям.

Тайри встал и натянул пиджак. Заливисто затрезвонил звонок. По коридору торопливыми шагами прошла Эмма.

— Погоди, пускай Пуп откроет, — остановил ее Тайри.

Эмма, тревожно блеснув глазами, скрылась к себе в комнату. Рыбий Пуп открыл дверь — перед ним стоял высокого роста дородный белый мужчина, одетый в черное.