Долина юности

— Ладно, тогда что мы будем делать?

— Приезжайте в Женеву, чтобы передать мне ключи от вашего скутера.

— Сейчас?

— Да.

— Вы шутите?

— Совсем нет. Я дам вам наш адрес. Это в пригороде Женевы. Туда добраться непросто, поэтому внимательно слушайте мои инструкции.

Служащий объясняет мне, как его найти, потом я вхожу в спальню своих родителей. Трясу папу настолько аккуратно, насколько только возможно.

— Папа, ты спишь?

— М-м-м-м?

— ПАПА, ТЫ СПИШЬ?

— Нет-нет, что такое?

Я объясняю папе небольшую проблему. Поскольку у меня нет водительских прав на автомобиль, то мне не обойтись без его помощи в качестве таксиста… В четыре часа ночи мы стоим перед агентством по эвакуации автотранспорта. Дверь, освещенная голубоватым неоновым светом, парит в ночи. Рядом находится красная кнопка звонка, на которую мой указательный палец надавливает в течение нескольких секунд. Никакого звонка не слышно. Я звоню снова. Полная тишина. Может быть, звонок раздается внутри, в одном из помещений в глубине гаража. Но как удостовериться в этом? Мы с папой смотрим друг на друга. Придет ли этой истории конец? Через четверть часа яростных звонков дядька с помятой от сна физиономией наконец открывает нам дверь.

— Извините, — зевает он. — Я заснул…

Я протягиваю ему ключ от моего скутера.

— Ну раз уж вы здесь, то могли бы доехать вместе со мной до места происшествия, — предлагает он.

— Какое происшествие? — настораживается папа, хмуря брови. — С тобой что-то произошло?

— Нет-нет, это просто так говорят.

Я ловлю себя на том, что опять скрываю от него правду. Мы садимся в наши машины. Мы с папой следуем за машиной-эвакуатором по женевским пригородам и выезжаем на трассу. Едем от силы пять минут и останавливаемся рядом с моим скутером. Ощущение дежа-вю.

Разблокировав управление, я помогаю эвакуатору дотащить скутер до запасной полосы. Папа остается сидеть в тепле машины. Эвакуатор подсовывает два огромных крюка под скутер, и — хоп! — механическая рука поднимает эту несчастную тарантайку, чтобы опустить в прицеп. В минуту, когда скутер находится наверху, эвакуаторщик бросает взгляд на его заднее колесо. Потом смотрит на меня, словно на зомби или привидение. Он еще раз обследует колесо.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Я в первый раз такое вижу.

— В смысле?

Мужчина выглядит смешавшимся.

— Ничего.

Он покачивает головой, продолжая свой маневр.

— Да нет, вы что-то хотели сказать.

— Послушайте, господин. Чтобы четыре шайбы заднего колеса сорвались одновременно — это невозможно. Но чтобы водитель, с которым это произошло, остался в живых и рассказал мне об этом — поистине за гранью возможного.

Тут внезапно моя полная приключений ночь, которую я собирался не без удовольствия расписать в университетском кафетерии, окрасилась в странные тона. Я ошарашен словами этого человека. Пока первые лучи зари пробиваются над горизонтом, я не свожу глаз с заднего колеса скутера, которое сошло со своей оси и встало поперек… Я ехал на скорости 114 км/час, когда это произошло.

Теперь я чувствую себя ни тут, ни там. Ни совершенно живым, ни абсолютно мертвым.

17. Специальный выпуск телепередачи о Сименоне, продолжение и конец

Я неподвижно стою, уперев лоб в оконное стекло. По другую сторону улицы простирается кладбище Монтуа. С его голубыми елями, секвойями, широкими аллеями, окаймленными статуями и могилами. Я смотрю на это кладбище приблизительно четыре раза в день вот уже много лет. Не потому что я испытываю патологический интерес к смерти, а просто у меня нет выхода. В семнадцать лет я настоял, чтобы у меня была отдельная комната. Мы с родителями пытались разрешить эту проблему и так и сяк, но у единственной свободной комнаты окна выходили на кладбище… Я был вынужден согласиться на комнату и на панораму.

Кладбище меня особо не раздражает. Оно было создано в шестидесятых годах в соответствии с идеей кладбища-парка. Однако что меня действительно угнетает, так это густой черный дым, выходящий два или три раза в неделю из крематория Монтуа, который расположен справа. В настоящий момент дым, заполняющий голубое небо этого погожего сентябрьского дня, является дымом Сименона.

Жорж Сименон умер. Его тело кремировали в соответствии с его желанием, прозвучавшим в телепередаче «Апострофы» восемь лет назад. Потом пепел будет развеян вокруг ливанского кедра, растущего перед его фермой.

Жорж Сименон в ясном небе. Жорж Сименон, подхваченный ветрами. Антрацитовые клубы дыма пугают одинокую ворону.

18. Мой сценический костюм

— Вы — «Сахарин»?

— Да, — говорит Кристиан, певец группы и вдобавок мой лучший друг с двенадцати лет.

— Тогда устраивайтесь здесь, — объявляет ассистентка с высоты своих каблуков. — Я приду за вами за пятнадцать минут до начала передачи.

Она указывает своим наманикюренным пальчиком на что-то вроде загончика для лилипутов в самом сердце Дома Радио в Париже. Как только можно строить такие гигантские здания, которые наверняка видно с луны, и не предусмотреть более комфортабельных комнат для гостей? Наша малюсенькая артистическая, освещенная уставшей неоновой лампой, обставлена тремя стульями из ИКЕА и столиком без столешницы, потерявшим ножки.

— Так, парни, не будем выкобениваться, — провозглашает Кристиан. — Через час мы в эфире передачи «Фиг с маслом».

— Это самая популярная передача канала «Франс Интер», — напоминаю я с видом знатока.

— Особенно в воскресенье, — предполагает Жан-Марк, наш продюсер-импресарио-пресс-служба.

Клод прислоняет свое банджо к стене и идет курить. Лоли кладет бас-гитару в угол и идет курить. Трубач, саксофонист и тромбонист (который не курит, но идет за всеми из солидарности) ставят друг на друга футляры из под инструментов и выходят в курилку. Грег, барабанщик, идет выпить пива, не выпуская из рук барабанных палочек. Жан-Марк идет разговаривать с администратором студии. Кристиан откладывает в сторону свою фанеру и остается со мной в артистической. Я осторожно открываю рюкзак и достаю свой сценический костюм.

Мы с Кристианом глядим друг на друга, не в силах поверить в происходящее. В 1985 году Кристиан начинает репетировать в атомном убежище с приятелями по школе: ремейки «U2» и «T'el'ephone». Потом, приблизительно в шестнадцать лет, они сочиняют несколько подростковых песен. Непосредственно перед окончанием школы Кристиан находит место для первого концерта. В атаку! У группы даже нет имени. Ее окрестили «Сахарин», позаимствовав это название из списка ингредиентов на банке кока-колы. Затем, на уроке алгебры, Кристиан составляет список музыкальных композиций. Он понимает, что ему не хватает двадцати минут, чтобы сделать концерт продолжительностью в час. Он сочиняет по-быстрому новую песню, пока учитель объясняет производные второго порядка. Под столом Кристиан изучает последнюю страницу своего ежедневника, переписывая наиболее распространенные девчоночьи имена. В конце урока он выдает на гора следующие строчки:

Эмили меня обожает, Я свожу с ума Мари-Лор. Только Клара, Клара меня не любит. Эстель от меня в отпаде, Лиза хочет, чтобы я был с ней. И только Клара, Клара меня не любит. Амели покончила с собой, Когда я встретился с Саломэ. Саломэ меня не интересовала Припев: Не сердитесь на меня, Но я люблю Клару. А Клара… Клара меня не любит.