Долина юности

20. Путевой блокнот

В шесть тридцать, как было условлено, я вхожу в кафе «Нао Фара». Сначала даю глазам привыкнуть к цветным мозаикам, отливающим перламутром. Несколько сирийцев, устроившихся на маленьких деревянных стульчиках, неторопливо потягивают трубки своих кальянов. Запах яблочного табака давно впитался в стены небольшого помещения. Я ищу взглядом Ахмеда, но он еще не пришел. Устраиваюсь за последним свободным столиком и заказываю «средний кофе с сахаром» на арабском, как меня научили. Звуки Дамаска достигают моих ушей как бы сквозь войлок. Мальчишка, одной рукой управляющий мотоциклетом и другой придерживающий на голове поднос с булочками, сигналит, чтобы расчистить себе дорогу в толпе. С другой стороны улицы радио играет арабскую техно-музыку. Вдалеке отбойный молоток систематически колотит по жести. Официант приносит мне кофе на небольшом медном подносе. Как обычно, напиток сопровождается стаканом воды, который лучше не трогать.

— Шукран!

— Афван! [23] — отвечает мне он.

В кафе входит Ахмед. Как только он замечает меня, его глаза загораются. Я познакомился с ним сегодня утром, в отделе продления виз. Он помог мне разобраться в этажах сирийской администрации. Ахмед хотел получить визу для своего племянника. «Во всех странах одно и то же, — вздыхает он. Как только чиновник устраивается за своим окошком, он воображает себя божьим сыном!» Ахмед говорит на безупречном французском.

23

Не за что (араб.).

— Зачем вы приехали в Сирию? — спрашивает он, улыбаясь.

— Для удовольствия быть в Сирии, — отвечаю я.

— О-о-о, я понимаю. А какая у вас профессия в Европе?

— Я — писатель.

— Тогда, сделайте мне одолжение, приходите сегодня вечером в половине седьмого в кафе «Нао Фара». Это прямо за большим минаретом Омеяд. Вот увидите, вам понравится.

Я предвкушаю, как буду разговаривать с ним о стране, о его жизни и расспрашивать его о местных обычаях. Ахмед садится рядом со мной и тоже заказывает себе кофе. С его седой шевелюрой я даю ему около пятидесяти. Он — инженер по гидравлике. Я ему рассказываю, что нахожусь в Сирии вот уже две недели, а до этого разъезжал по Турции в течение месяца.

— И вы путешествуете в одиночку? — спрашивает он.

— О, вы знаете, когда путешествуешь один, как раз невозможно обойтись без компании даже десяти минут. Постоянно кого-нибудь встречаешь.

— Но скажите мне, ваша жена разве не с вами?

— Я еще не женат. У меня была подруга, но она ушла. Тогда я уехал путешествовать по Ближнему Востоку.

— Очень хорошо. Добро пожаловать!

Ахмед не успевает задать мне других вопросов. Только что вошел усатый человек, одетый в великолепную рубашку с темной вышивкой. Все курильщики кальяна поворачиваются к нему. В левой руке он держит щит, а в правой сжимает эфес потрясающей серебряной сабли. Я еще не знаю, что за спектакль меня ожидает.

И вдруг человек начинает декламировать. Что-то вроде длинной поэмы на арабском языке, которая, кажется, производит сильное впечатление на слушателей. Иногда он останавливается, вслушивается в тишину, перед тем как ответить на вопрос, заданный одним из посетителей, или внести уточнение, которое сразу же провоцирует взрыв всеобщего веселья в кафе. Но самое впечатляющее — это мощные удары саблей, которые он обрушивает на свой щит. Удары, от которых сыплются искры и гудит в висках.

Я представляю себе истории про влюбленного рыцаря в лунном свете, про кровопролитные схватки в каменистых пустынях Сирии, про гротескных героев, ковыляющих в оливковых рощах. И еще погони в узких улочках Дамаска, наполненных запахами кардамона и свежей мяты. Я различаю воров, проникающих в покои калифа эпохи Омеядов. Они крадутся по мраморному полу. В моем воображении разыгрывается тысяча и одна история. И даже если все это не соответствует действительности, какая разница? Я помню, что ответил Блэз Сандрар, когда его заставили признаться, путешествовал ли он на самом деле на Транссибирском экспрессе, чтобы написать один из своих самых известных текстов: «Какая разница, путешествовал ли я, если мне удалось увлечь вас в это путешествие».

Через полчаса сказочник замолкает. Он скромно кланяется под аплодисменты публики. Тут же я достаю из рюкзака путевой блокнот в красивой синей обложке. Открывая его на странице, посвященной сегодняшнему дню, подзываю знаками сказочника. С блокнотом в руке я объясняю ему жестами, что прошу его проткнуть страницу своей саблей. Он хмурит брови, думая, что я насмехаюсь над ним. Ахмед говорит ему по-арабски что-то вроде: «Я его знаю, он не имеет плохих намерений». Тогда сказочник поднимает свою саблю и осторожно, без дрожи, вонзает ее лезвие в страницу моего блокнота. Затем вынимает саблю и глазами спрашивает, доволен ли я.

— Шукран, — говорю я в восхищении.

— Афван, — отвечает он, рассмеявшись.

Он отходит, чтобы побеседовать с завсегдатаями заведения на другом конце кафе. Ахмед заинтригован моим блокнотом. Я охотно объясняю ему принцип:

— Когда я уехал путешествовать, то начал записывать свои каждодневные впечатления. Но очень быстро понял, что знаю себя как облупленного. Я знаю свои страхи, тревоги и навязчивые идеи. У меня нет желания волочить их за собой по дорогам. Тогда я сказал себе: а если мне ничего не записывать, а наклеивать кусочки происходящего со мной каждый день?

— Да ну? И что же вы наклеили?

Этот вопрос мне задают десятки местных жителей вот уже шесть недель.

— Двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Я прочитал сто семьдесят третью страницу книги «Жизнь, инструкция к употреблению» французского писателя Жоржа Перека в том самом месте, Где возвышалась знаменитая Пергамская библиотека.

— Пергамская библиотека, — повторяет Ахмед. — Именно в этом городе был изобретен пергамент — конкурент папируса Александрийской библиотеки.

— Точно! — восклицаю я. — Я вижу, что вы знакомы с историей региона!

— И что же вы сделали со сто семьдесят третьей страницей из книги Перека?

— Вместо того, чтобы пересказывать свои ощущения при чтении одного из моих самых любимых романов на месте одной из самых знаменитых библиотек Античности, я вырвал страницу и наклеил ее в путевой блокнот.

— Хорошо, понятно.

Ахмед хочет, чтобы я ему показал следующую страницу. Он замечает этикетку от минеральной воды «Султан».

— Что означает эта этикетка?

— Это первая игра слов, которую я понял по-турецки: «Су» — значит «вода». Следовательно, я пил воду султана.

— А эта сожженная страница? О чем идет речь?

— Эта страница — из маленького франко-турецкого словаря. Я провел ею над пламенем, извергающимся из скалистой местности, на юге Турции. По легенде, известная Химера, метательница пламени, происходит из этого региона. Я почти полностью сжег страницу, на которой напечатано слово «арес», что означает «пламя» по-турецки.

Затем я показываю страницу, вымоченную в море в районе острова Кекова.

— Вместо того, чтобы описывать синеву Средиземного моря, вы окунули страницу в его волны, — резюмирует Ахмед, улыбаясь. — Довольно парадоксально для писателя. Почему вы избегаете слов?

— Я не доверяю им. Море существовало задолго до того, как люди изобрели слова.

Я даю Ахмеду послушать, как шуршит песок с пляжа Патара, насыпанный между двумя склеенными страницами. Ахмед вертит в руках мой блокнот. Он слушает шуршание песка, пересыпающегося между страницами, и улыбается, тем временем клиенты кафе «Нао Фара» бросают в нашу сторону любопытствующие взгляды. Я обожаю этот блокнот! Благодаря ему я познакомился с огромным количеством людей. Даже когда оказался в долине, где не было никого, кто бы мог сказать пару слов по-английски, а я знал около двадцати слов по-арабски и примерно столько же по-турецки, мне было достаточно показать местным жителям места, которые я посетил в их стране. Как правило, они хохотали над приклеенными предметами. А если ты вместе с кем-нибудь посмеялся, то можно считать, что вы стали друзьями.