Дом проблем

— Так ты на строй покушался. К какой-то «плебейской революции» призываешь.

— Т-так это тоже классика!

— Да, «Великий почин», — майор вновь мельком пробежал статью Ленина. — Вождь прав. Нужен «почин». Всех надо по-чи-нить! А тебя, гражданин Мастаев, как взбунтовавшегося чечена, надо починить в первую очередь.

— Я подам на вас в суд!

— В суд? Ха-ха-ха! Так суд — это я! Ты ведь невменяемый. Прошлогодний урок так и не воспринял, трактуешь Ленина как хочешь.

— Я-я имею право мыслить! — Мастаев поднял было руку, да тут же те же молодцы его скрутили, повалили на диван. А майор в это время уже шарил под столом.

— Давно я эту кнопку не нажимал, — с явным удовольствием сказал он. — «Мыслить» они будут. Ишь, чего захотели, плебейскую революцию свершить. А, вот она.

Майор так упорно давил на кнопку, что массивный стол чуть было с места не сдвинулся. Зато шкафы, в которых покоились ПСС классиков, вдруг, как в кино, странно зашевелились, заскрипели, развернулись, и из-за них появились два верзилы, один, что в белом халате, хриплым голосом сказал:

— Давненько вы нас не беспокоили, товарищ капитан.

— Я уже два года майор. А не беспокою из-за этой гласности и перестройки. Вот вам пациент, лечите; не то плебейская революция на носу.

Последнее, что Ваха помнил, — это огромный шприц, так что он стал голову прикрывать тоненьким одеялом, и только теперь догадался, почему голова не только болит, но и мерзнет, — выбрили.

Гимн СССР разбудил Ваху, он скинул одеяло. В комнате яркий свет. Он первым делом бросился к окну: очень красивый парк, заснеженные ели, ухоженные прикрытые на зиму клумбы, не работающий, и все же красивый, большой фонтан, и прямо над всем этим ярко-красный транспарант:

«Упрепление здоровья и повышение благосостояния советских трудящихся — главная забота социалистического государства».

Мастаев отпрянул от окна, осмотрел палату. Оказывается, кроме крепко запертой входной, еще одна дверь — санузел, и там, под потолком, маленькая форточка. Не без усилий и не без помощи подручных средств Ваха добрался до отверстия, а там ярко:

«Медицина в СССР — бесплатна».

Жалкая опора под Мастаевым — деревянная крышка унитаза обломилась; он полетел и вновь лысой башкой о стенку. Стоная от еще большей головной боли, он еле ковылял до кровати, как после гимна заиграла музыка и бодрый голос по радио:

— Доброе утро, товарищи! Приступаем к утренней гимнастике. Ноги на ширине плеч, вдох-выдох, вдох-выдох, а теперь ходьба на месте, веселее, с улыбкой.

И тут другой голос непонятно откуда.

— Пациент Мастаев, встаньте, делайте гимнастику, — Ваха от неожиданности вскочил и начал было все исполнять. А потом стал оглядываться — откуда подсматривают?

— Не отвлекайтесь, Мастаев. Бодрее, еще бодрей. Выше ногу.

— Да пошел ты! — Ваха демонстративно лег на кровать.

— Вы лишаетесь завтрака, — сухой, противный голос словно из-под пола, а Мастаев отвернулся к стене. — Вы лишаетесь обеда, — следующий вердикт, и чуть погодя: — Ужина не будет.

— Да пошли вы! — Ваха вскочил, дернул радио со стены и о пол — вдребезги. — Гимнастическая музыка не умолкла, но стала тише, слышно из-за стен и коридора, а тот же противный голос продолжает:

— За порчу социалистического имущества — трое суток нравственно-исправительной комнаты.

— Какой-какой? — удивился Мастаев и, не услышав ответа, засмеялся.

Он подумал, что все это какой-то кошмарный сон либо шутка, потому что прошло немало времени. Однако, после того как в коридоре радио объявило девять утра, началось какое-то оживление, дверь его палаты распахнулась, заглянули какие-то ужасные, то ли испитые, то ли точно больные морды, а перед ними грозное оружие — шприц.

Ваха в армии из-за драки и самоволки пару раз сидел в карцере и помнил прошлогоднее заточение в общежитии АОН, но такого и представить не мог — он в одном белье, очнулся от холода — под ногами лед; он бился в дверь, пока не окоченел, и думал, что помрет, даже о шприце мечтал, чтобы избавиться от этих мук, как включили свет и из мощных труб пар, такой приятный, теплый, а потом обжигающий, так что он распластался на ледяном полу. Свет выключили — пара нет. Как-то резко стало холодно, он стал коченеть и думал — конец, адская боль в пояснице, будто камни в почках, и дышать тяжело, как вновь свет, пар.

Ваха не понимает, сколько времени он был в этом кошмаре, ему уютно, тепло. Вновь шприц, теперь совсем маленький, и он в крепких, да все же в женских руках. Возле кровати крупная, по-мужски плечистая женщина, с огромной прической, в очках, накрахмаленный белоснежный халат:

— Надо поесть, — ее голос неожиданно мягкий, приятный. — Поешьте, и сон.

Еды было много, видимо, рацион всего дня, так что он даже не смог все съесть, теперь морил сон, и, уже засыпая, он понял, что врач принесла еще одно одеяло, бережно накрыла его.

Гимн СССР и яркий свет, как напоминание о нравственноисправительной комнате, заставили Мастаева вскочить. Он встал посредине палаты, и тут тот же сухой голос:

— Смирно, еще смирнее. Выше подбородок! Еще выше, — а потом гимнастика, и его уже никто не понукал, потому что он все делал с усердием, а в коридоре, как ему показалось, движение, даже безудержный смех.

— А теперь водные процедуры, и какай, можно какать и нужно пукать. Побольше и быстрее! — взмокший от пота Мастаев побежал в туалет.

А потом все было спокойно. В восемь утра появилась эта крепкая женщина с завтраком:

— Я ваш лечащий врач, Зинаида Анатольевна. Диагноз не поставлен, и лечение вам еще не назначили.

— А кто назначает? — не удержался Мастаев и, увидев ее потупленный взгляд: — Как сказал Ленин, «не врачи дают указания ЦК, а ЦК дает инструкции врачам». ПСС, том 45, страница 485.

— Неужели он так сказал? — удивилась врач. — Все то же. Только вы будьте благоразумны, — она искоса глянула в сторону двери.

— А тут камеры есть? — прошептал Ваха.

— Какие камеры, — так же тихо ответила она. — Просто Бог в замочную скважину подглядывает.

— Зинаида Анатольевна, к телефону, — на зов доктор ушла, а Ваха подумал, вроде на вид такая благовоспитанная женщина, и пусть в Бога не верит, но зачем так кощунствовать, «замочную скважину».

Более Ваха Зинаиду Анатольевну в этот день не видел. Зато дважды приходила пожилая сестра-хозяйка, которая приносила обед и ужин, а вместе с этим какие-то таблетки и вроде витамины — все это он выбрасывал в унитаз, а сестру-хозяйку разговорил: