Дом проблем

— Я хочу курить, — взмолился он.

— Курят только в курительной комнате, на первом этаже, и только с восьми до девяти вечера.

— Я могу туда пойти?

— Курить вредно. Ходить не советую, — она даже не смотрит в его сторону. — Но если уж очень хочется, то, пожалуйста, у вас вольный режим, даже лечение до сих пор не назначено. Порядки, — сердито ворчала. — И куда мы придем? — она глубоко вздохнула. — Сталина не хватает, — она искоса глянула на Мастаева.

Из этого монолога Ваха понял: он может курить, более того, он, хотя бы в пределах этого здания, оказывается, свободен.

Был девятый час, когда он облачился в грубый, еще пахнущий хлоркой и стиркой халат, выглянул боязливо из палаты. Огромный, мрачный коридор, никого не видно. В конце, слышно, работает телевизор. Туда он чуть ли не на цыпочках направился и, пока до фойе дошел, не раз вздрогнул: из-за всех дверей слышались то стоны, то плач, то дикий смех или крик и громкий разговор.

А перед телевизором толпа, все повернулись в его сторону.

Боже, что это? И самое ужасное — не выражение лиц, а их цвет: они землисто-зеленые, как кисель, который ему трижды в день дают.

Ваха хотел было вернуться в палату, но его уже обступили. Это, действительно, больные люди. Нет, он не такой, он не может и не должен таким стать.

— Ты хочешь курить? — эти люди, видно, отгадали его недавнее желание. — Мы обещали проводить тебя.

Неприятно, словно медузы, облепили Ваху, подталкивая, они буквально заставили его идти вниз по лестнице, — первый этаж выглядит совсем иначе: здесь, видимо, процедурные, общая столовая, всюду решетки, в конце, под настольной лампой, здоровенный мужик в халате читает, не обращая на него внимания.

Наконец Ваха ощутил запах табака, и так он теперь стал неприятен. Хотел было возвратиться, но ему не позволили, втолкнули в какой-то проем, а там зал, напоминающий большую баню, все в кафеле, тусклый, унылый свет, с шумом работает принудительная вентиляция и много этих схожих по рожам, манерам и одежде, на всех, как у него, халаты.

С десяток сидят прямо на полу, курят; на них и смотреть противно: слюнявые, сопливые, оборванные и перепачканные кашей и щами. А далее что-то вроде ярусов, как в парной. На первом ярусе тоже много сидят. На втором курящих поменьше, и они выглядят приличнее. На предпоследней полке всего двое, можно сказать, приличные лица, в очках, и, наконец, на самом верху, как бы на вершине этой своеобразной пирамиды, грузный мужчина, который не только габаритами и одеждой отличается, но главное, свежим цветом лица. До боли знакомым голосом этот человек спросил:

— Ты как сюда попал?

Пребывая в некой растерянности, Ваха не сразу нашелся что сказать, а потом неуверенно проговорил:

— Видно, по божьей воле.

— Я здесь бог и царь, — рявкнул здоровяк. Остальные одобрительно дружно закивали, все с подобострастием глянули вверх, а с вершины тот же тон: — Как мы этого новичка кликать будем? — все молчат, а он продолжает: — Хе-хе, я его по команде какать и пукать приучил.

— Ха-ха-ха! — громкий, нездоровый смех.

— Может, так и назовем — чечен-какашкин?

— Меня зовут Ваха Мастаев, — все же дрожит голос новичка.

— Ты без спросу хайло не разевай, — только здоровяк говорит. — Понял, чечен-какашка?

— Сам ты говно, харя свинячья!

Наступило свинцовое молчание. Даже вентилятор, кажется, взмолился от неожиданности. А Мастаев, с негодованием подумал: «С ума сошел», отчего он в этот момент вспомнил Ленина: «Все висит на волоске… на очереди стоят вопросы, которые решаются не совещаниями, не съездами, а исключительно борьбой вооруженных масс. Правительство колеблется. Надо добить его. Промедление смерти подобно», — с этой мыслью он сжал кулаки и почему-то вслух выдал: — ПСС, том 34, по твоей башке.

— Что ты сказал? — рев сверху.

— Что слышал, — ожидая удара со всех сторон, забегали глаза Мастаева, и он сразу уловил, как изменились лица окружающих, даже взгляды у многих стали осмысленными.

— Э-э-а! — раздался сверху вопль. Перешагивая, расталкивая всех, здоровяк бросился вниз, прямо на новичка. Ваха резко отскочил и машинально, как в любимом футболе, нанес всего лишь один удар ногой прямо в пах.

— У-у, — взвыв от боли, здоровяк скрючился на полу.

Все вскочили. Ваха думал, что его сейчас будут бить, а они, толкаясь, все бросились к выходу. Возникла давка, толчея. И уже оттуда в поверженного полетели окурки, раздался хохот, а кто-то вернулся, пнул и даже плюнул.

Одним из последних курилку покинул Ваха, и он, еще толком не соображая, двинулся по длинному, мрачному, воняющему лекарствами, хлоркой и кровью коридору в сторону света настольной лампы, чувствуя, что там выход на улицу, как его кто-то дернул за халат:

— Туда нельзя. Переступишь вон ту линию — ледяная баня.

Ваха оглянулся — перед ним высокий, уже очень пожилой человек, за огромными очками которого изможденное лицо. Он подал руку, крепко пожал:

— Одним махом нашего бога и царя свергли. Вы просто Ленин! — и пока Мастаев все еще недоуменно моргал. — Вы, товарищ, лучше возвращайтесь в свою палату.

Тут Ваха понял, что ему далеко до гения Ленина: он даже в дурдоме не смог захватить власть. И вариантов нет: надо действительно торопиться в свою палату. И он, чуть ли не убегая туда, думал, чем бы закрыть дверь, а к его удивлению, с внутренней стороны в двери торчит большой ключ.

Он запер дверь и, ожидая чего угодно, и не дай Бог вновь шприца, высидел до отбоя. Был Гимн СССР, основной свет отключили, лишь хилая дежурная лампочка над дверью, и неоновый, успокаивающий зимний свет из окна так его поманил ко сну. Даже не зная почему, он встал, отпер дверь и после этого, положившись на судьбу, вроде крепко заснул. Однако оказался начеку и слышал, как снаружи вставили ключ, возились. Потом дверь потихоньку открылась. Огромная, зловещая тень. Луч фонарика — из одной в другую руку, что-то массивное. Ваха, словно под командой света, встал. Они прилично стояли друг против друга, и лишь их учащенное дыхание выдавало напряжение противостояния.

— Ты почему дверь не запер? — совсем неожиданный вопрос, на который Ваха даже не мог ответить, а тот продолжил: — Новость знаешь?.. Гады, всех бы передушить, всех бы в ледяную баню, — и он, громко ударившись тяжестью тела о дверь, ушел. И только тогда Мастаев ощутил резкий перегар, а из коридора крик. — Ленин, дверь запри. Отбой. Это конец! Гады! Все продали, крысы.

Утром почему-то Гимна СССР не было: сразу свет и гимнастика. А потом, как некий праздник, появилась загадочно улыбающаяся Зинаида Анатольевна:

— Ну, ты революцию свершил. Лениным обозвали. А это здесь очень даже почетно. Я не встречала.

— Помогите спастись! — выпалил Ваха.

Доктора словно током прошибло, она вся подтянулась, даже как-то выше ростом стала. Но это было всего лишь мгновение. Она тяжело вздохнула, подошла к окну, и, видимо, неожиданно даже для самой себя закурила и, глядя в окно:

— Странно, никто меня об этом здесь никогда не просил, даже мой отец.

— Ваш отец? Здесь?

— Да. По злой иронии судьбы, по распределению после военно-медицинской академии я попала сюда. Правда, фамилия и биография у меня были уже другие — по линии матери.