Дотянуться до моря
Шрифт:
Поэтому сейчас, задавая жене вопрос о том, при каких обстоятельствах имеет место пребывать наш отпрыск, я внутри был готов ко всему. Но, к счастью, все было в порядке, по крайне мере, в Маринином изложении. И на Кирилловой работе — прямо с окончания ВУЗа, уже больше года, он работал юрисконсультом в известной страховой компании, денег хватало даже больше, чем «на жизнь». Причем выплачивалась вся зарплата «в белую», что при необходимости давало возможность, например, кредитоваться, причем на гораздо большие суммы, чем, к примеру, я со своей в разы большей, чем у Кирилла, но «серой» зарплатой. В личной жизни у ребенка тоже была тишь да гладь, они с Лизой давно уже жили вполне по-семейному, на осторожные Маринины вопросы о формализации отношений отвечая, что прежде надо встать на ноги, обзавестись своим, а не съемным жильем и говоря другие вполне взрослые вещи.
— Я очень рад, — улыбнулся я Марине, выливая ей в бокал остатки Шамбертена. — Уже больше года отпрыск не преподносит нам существенных сюрпризов.
— Может быть, он наконец повзрослел? — улыбнулась мне в ответ Марина. — У каждого человека есть свой пубертатный период, после которого он становится зрелым.
— Как ты сказала —
— Давай не будем, — перебила меня Марина. — Ты еще расскажи про Аркадия Гайдара, в пятнадцать командующего полком, или других легендарных личностях типа Сурика!
При упоминании Сурика я от души рассмеялся. Сурик (в данном конкретном случае это имя не было сокращением от фамилии Суриков, это было уменьшительно-ласкательное от имени Сурен) в бытность нашу с Качугиным бизнесменами-отделочниками был одним из наших заказчиков. Как-то прекрасным майским днем к нам в офис завалился паренек ростом, что называется, «метр с помпоном» в спортивных штанах, майке «Адидас» и кроссовках. Выглядел он очень молодо, и только две вещи диссонировали в нем с образом прогуливающего уроки девятиклассника: последняя сотовая Моторола с «тонким» аккумулятором в руках и толстенные золотые «цепочки» на шее и запястье. «Сурик, — коротко представился он, протянув мне руку. — Я квартиру купил, надо сделать ремонт». Последнее слово он произнес, смешно грассируя, получилось «р-р-рэмонт». Вид позвякивающего «голдами» черненького мальчишки, пришедшего в солидную, дорогую фирму, заказывать «р-р-рэмонт» вызывал улыбку, но рукопожатие его оказалось настолько твердым, что улыбаться я раздумал. Квартира, которую надо было ремонтировать, была площадью сто двадцать метров, я быстро умножил метраж на среднюю цену и выдал Сурику примерную калькуляцию — сто двадцать тысяч долларов. Тот внимательно посмотрел на меня и уточнил: «Нужна еще мэбэль». Я ответил, что это цена с мебелью. Сурик улыбнулся (как мне показалось, облегченно) и сказал: «Слышь, брателло! Ты когда цену сказал, я думал, быкуешь, меня за фуфела принял, решил развести, обуть, два конца нагреть. Раскинул я, будут у нас с тобой напряги. Я бы сейчас кашлянул, пацаны бы подтянулись, было бы у тебя головняку до чердака. Хорошо, что ты честный шпак оказался, без понтов и белки разрамсовал мне, что почем. Сто двадцать тонн грина с обстановкой — цена правильная, мне так и сказали знающие люди. Давай так — у меня с собой тридцатка, хватит, чтоб начать? А я подписываюсь, что подгоню «джорджиков» столько, сколько скажешь по первой заявке. Хочешь, «мерин» свой в заклад оставлю, у входа стоит, он сотку тянет. Идет?» И снова протянул руку. Пришлось сказать: «Идет» и пожать эту не по-детски твердую руку. От «мерина» я отказался, а на предложение подписать договор Сурик выдал совершенно сакраментальную фразу: «Э-э, договор на «круге» подписывают. А бумажки чиркать — я что тебе, директор фирмы, или бухгалтер какой? Я тебе слово дал». Позже выяснилось, что был Сурик немаловажной шишкой в некоей этнической группировке, которых валом было в тогдашней Москве, что-то вроде командира подразделения, и было ему… пятнадцать лет. К слову сказать, ремонт мы Сурику сделали, и он за него рассчитался полностью и вовремя, чем отличались далеко не все наши заказчики из числа «нормальных» бизнесменов. Да, период социального созревания у Сурика, «героя» лихих девяностых, как и у его сверстника Аркадия Гайдара времен лихих двадцатых, закончился не в пример раньше, чем у нашего сына.
— У него отпуск начинается, они с Лизой едут в Казантип, — проинформировала Марина.
— В Казантип? — встрепенулся я. — Так это же — крымский Гоа, вольница, секс-наркотики!
— Да нет, вроде, — возразила Марина, пальцем по краю бокала выводя тихую песню песка в пустыне. — Как и везде, все по интересам. Они туда с друзьями едут, Яшей и Галей, две пары, почти семейный отдых. Я говорила с Кирюхой насчет наркотиков, он серьезно так сказал — нет, мол, мам, даже не переживая, у меня это перевернутая страница, перечитывать желания нет. В Казантип потому, что на Кипр или Мальту, где молодежная туса, нет денег. Причем все летят самолетом, а он едет поездом, потому что дешевле, экономит. Все будут его уже там встречать. Пусть отдохнет, он год работал, устал.
— Пусть отдохнет, — эхом согласился я. — Странно только что-то мне, что все самолетом, а он — поездом.
— Да все нормально, отец, не накручивай! — поморщилась Марина. — Обжегшись на молоке, на воздух дуешь, ей-богу! Везде тебе «мертвые с косами» мерещатся.
— Да какие там мертвые? — возразил я. — Я только за, чтобы у него было все нормально, чтобы никаких сюрпризов.
— Ну, вот и славно, — улыбнулась Марина, поднимая бокал с остатками вина. — Давай выпьем за то, чтобы у сынка нашего все было хорошо. И — никаких сюрпризов!
Звонко чокнулись, допили вино. Внезапно усталость сумасшедшего дня навалилась рюкзаком на плечи, заставила часто-часто моргать набрякшие веки, вырвалась из груди глубоким, сворачивающим челюсть зевком. «Все, я в душ и — спать», — пробормотал я, с закрытыми глазами вставая из-за стола. «Да, давай», — просто ответила Марина, убирая со стола. Я с наслаждением постоял под очень горячей водой, смывая с себя пот и дурную энергетику чужих злых эмоций. Потом голый, ежась в нахоложенных кондиционером плюс двадцати, поспешил в спальню, примериваясь с ходу юркнуть под толстое одеяло, и — спать, спать, спать. Но одеяла на постели не было, а вместо него посередине нашей широкой супружеской кровати лежала Марина, тоже голая, в позе: «Подывысь, коханый, що це такэ соблазн». Люстра потушена, горят два ночника на прикроватных тумбочках, и обращенный на меня взгляд Мариных карих глаз немного пьяный, соблазняющий и очень, очень решительный. Определенно не составить ей сейчас компанию в получении с меня супружеского долга не было никакой возможности. Тем более что задолжал я ей в этом смысле за последнее время о-очень много.
Марина и Ива были одногодками, во всем прочем будучи антиподами. Невысокая Марина была сложена классически-пропорционально — не длинные, но и не короткие ноги, типичная
«гитарный» изгиб в очертаниях талии и бедра, узкие, уже таза плечи. Довольно маленькие, с крымское яблоко, груди, очень темные, морщинистые, как финики, соски. После того, как лет в сорок ее волосы начали быстро седеть, Марина начала краситься в черно-рыжую и, чтобы облегчить частую процедуру, здорово укоротила свои всегда роскошные локоны. В сочетании с крупнозубой улыбкой и чуть великоватым носом это сделало ее похожей на свою сверстницу Сандрин Боннэр с ее неординарной, но слишком уж интеллектуальной сексуальностью. Ибо когда восприятие женского sex appeal находится в ведении центров высшей мозговой деятельности, тогда возбуждение попадает в зависимость от слишком уж многих факторов, и наступает очень избирательно. И когда лет в сорок вслед за падением уровня соответствующих гормонов «ванька» перестал, как по молодости, делать «встань-ка!» на любую особу противоположного пола в очень широких рамках допустимых кондиций, в нашей с Мариной сексуальной жизни началось охлаждение. Ей же, молодой тридцатисемилетней женщине в самом соку, нужно было ничуть не меньше, чем во времена нашего знакомства, когда мы не вылезали из койки по многу часов. Дошло до того, что как-то раз, в разгар очередной «акции по принуждению мужа к сексу», изобразив всеми мимическими мышцами максимальную серьезность и сдобрив ее немалой дозой трагизма, я объяснил жене, что я, видимо, старею, и как раньше, уже не могу. Марина покраснела и пробормотала: «Я поняла. Прости». Стало полегче, но с тех пор тема «супружеских обязанностей» время от времени звенела между нами, как перетянутая струна. При том, что с Ивой, например, у меня все оставалось практически по-прежнему.Я улыбнулся Марине, стараясь, чтобы улыбка не получилась очень уж вымученной, и лег рядом, на ходу сочиняя сценарий прелюдии. Но супруга оттолкнула мои руки, властно повалила на спину и движением челюстей, не терпящим возражений, захватила меня пониже пояса в плен. Я облегченно откинулся на подушки, ожидая, когда количество движений Марининого языка не перейдет в качество, при котором станет возможным возвращать долги. Но минута шла за минутой, а с моим форпостом ровным счетом ничего не происходило. Еще минута, и я стал комплексовать по этому поводу, и от этого стало только хуже. Какие Марина сделает выводы, если у меня не сработает, было слишком очевидно. Еще тридцать секунд, и Марина выдохлась, застыла, переводя дыхание, и снова набросилась на меня, как мясорубка на неподатливый кусок мороженого мяса. Но ее хватило ненадолго. Я еще пытался что-то сделать, кого-то представить, понукать и давать шенкелей — все без толку. Мне было стыдно, ужасно стыдно, я готов был прямо здесь, в постели встать перед женой на колени, и только то, что я был некоторым образом у нее на коротком поводке, (ну, пожалуй, еще твердая уверенность, что в таких делах никогда нельзя ни в чем признаваться) не давали мне сделать это. В ожидании ужасной развязки я просто закрыл глаза. Наконец, Марина отпустила меня, как кошка надоевшую и уже безжизненную птаху. Вытерев губы тыльной стороной ладони, супруга уставилась на меня очень нехорошим взглядом.
— Так, Арсений, муженек мой благоверный, похоже, ты на самом деле секс-туризмом заниматься ездил? — решительно спросила она. — Трахался двое суток напропалую? На жену сил не осталось?
Я открыл было рот, чтобы сказать, что Турция не Куба и не Тайланд, что туда за плотскими утехами не ездят, и что «заниматься секс-туризмом» — это не совсем «по-русскава изыку». Что меня всего-то не было чуть меньше полутора суток, и поэтому я никак не мог двое из них посвятить «неуемному траху», даже если бы захотел. Что у мужчин под пятьдесят подъемный механизм может дать сбой в любой момент просто в силу возраста. И что события сегодняшнего дня занимают мои мысли настолько, что для уместной случаю оценке жониных стараний в моей голове, к сожалению, просто нет места. Вместо этого я просто сказал:
— Нет, Марина, нет. Я согласен, факты, как говорится, налицо, но выводы ты делаешь неверные.
Марина посмотрела на меня совершенно трагически, ее губы задрожали.
— Ты даже не считаешь нужным соврать что-нибудь хоть мало-мальски правдоподобное! — выкрикнула она, сгребла в охапку подушку и разразилась в нее безутешными рыданиями.
С минуту я смотрел на ее содрогающиеся от рыданий круглые ягодицы, занес руку погладить их, но передумал. Вместо этого, повинуясь внезапному порыву, я встал, быстро оделся и вышел из квартиры, тихонько притворив за собой дверь. Пока спускался по лестнице, думал о том, как фантастически хреново все вышло, и о том, что раньше Марина, сколь бы глубокой ни была нанесенная мною ей моральная травма или невольная обида, вскочила бы с постели, перекрыла бы распятьем дверь, но уйти из дома в ночь не дала бы. Сегодня — дала. Я сел в «Субару», оценил степень своего опьянения как ничтожную, завел, и счастливо миновав ГИБДэдэшные посты и засады, через полтора часа доехал до дачи. Была половина первого ночи. Я не стал загонять машину во двор, через калитку прошел в дом. Марина мне так и не позвонила. Я долго думал, не пойти ли в неожиданном и ненужном конфликте на попятный, но в душе словно что-то уперлось. И вместо того, чтобы позвонить жене, я позвонил Иве.— Арсюша, привет! — радостно, хоть и в минорной гамме, зазвучал в трубке ее голос, и в душе сразу потеплело. — Как ты там? Ты говорил, что у тебя не очень хорошо с делами.
— Ерунда, не беременность — рассосется! — спошлил я, улыбаясь в ответ на теплые нотки в Ивином голосе, и точно зная, что она сейчас улыбнулась в ответ. — Как ты там? Как Дашка? Ты ей сказала?
— Да, конечно, — погрустнел Ивин голос. — Она странно как-то отреагировала. Сначала заплакала было, но очень быстро успокоилась. Только обняла меня за шею, сказала: «Держись!» Потом наплела, что нам сейчас лучше будет побыть раздельно друг от друга, и усвистала к своему Володе. Я обиделась было, но потом подумала, что она права — что нам вместе делать сейчас? Напару сопли на клубок мотать? Показывать друг перед другом, как нам горько? А про себя каждой думать о том, что непонятно, чего больше в этих слезах — горя, или облегчения, что все, наконец, кончилось? А так я сижу в баре, уже не помню какой коктейль допиваю, и в душе как-то все постепенно… затягивается, что ли? Заживает? Устаканивается, одним словом. И с каждым стаканом все больше!