Драма 11

– Илларион Федорович, простите, я не знала, что вы уже… – бабка кланялась, заикаясь.

– Прощаю. Накройте на две персоны, я пока приму душ, – я затушил сигару. – И, кстати, почему эта женщина оказалась в моей постели, да еще немытая? Вы слышали, как от нее несет?

– Илларион Федорович, – Мария качала головой, – особа попалась строптивая. Отказалась спать где-либо, мыться и есть тоже отказалась. Вела себя странно, как будто дикарка какая-то. Дергается постоянно, ни обратиться к себе, ни прикоснуться не позволяет. Я уж и не знаю, как себя вести с ней… Она ведь ваша гостья, а я тут…

– Значит, так, – я приблизился настолько, что впервые узрел все мелкие морщины на лице бабули. Ее маленькие затуманенные старостью глаза мигали бесперебойно, изо рта пахло то ли луком, то ли квасом, не разобрать. Она была низенькой старушкой, мне по грудь, и я взглянул на нее с высоты своего роста, проговорив со всей серьезностью: – Мне рекомендовали вашу семью как ответственную и порядочную. Я здесь второй день, а уже изрядно потрепал себе нервы исключительно по вашей вине, – бабка начала дрожать и пятиться. – Я обозначал приоритеты, рассказывал правила, объяснял особенности. Разжевал все как следует, уповая на деревенскую память. И что я получил? Я получил вонючую бродяжку в своей кровати! И вы еще говорите, что не знаете, как себя вести? Застрелить ее к ебаной матери, строптивую такую! И выкинуть за забор, все равно полиция у вас хреново работает!

Я развернулся и прошелся по террасе, убрав руки за спину. Признаться, я не гневался особо, а лишь решил раз и навсегда расставить приоритеты и обозначить серьезность собственной персоны. Настроение мое, скорее, было игривым, нежели гневным, но если бы Мария попалась мне под руку в момент, когда я вошел в свою комнату рано утром… Бабка вся дрожала, была бледной и вот-вот готова была упасть без сознания. Я снова к ней приблизился, положил руку на хрупкое плечо и проговорил уже более мягким тоном:

– Больше не допускайте таких ошибок, Мария. А теперь, извините, мне нужно принять ванну и подготовиться к завтраку.

Через полчаса я, благоухающий, был за столом. Седовласка уже сидела на веранде, но к пище не притронулась. Не удосужившись снять хотя бы свой тошнотный желтый плащ, она поникшим взглядом тупо пялилась перед собой, казалось, даже не заметив моего появления, что меня особенно задело. Облаченный в изумрудный шлафрок, доставшийся мне на одном из немецких аукционов, я уселся напротив, уложил на колени салфетку и поздоровался.

– Доброе утро, – кротко кивнула она, но на меня так и не взглянула. Она была бледной, скованной, как будто и не живая вовсе.

– Приглашаю разделить завтрак, – накладывая себе в тарелку омлет, вымолвил я. Предложение мое осталось без ответа.

Я забросил в тарелку свежих томатов, пару ломтиков бекона и два куска горячего хлеба. Откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и какое-то время смотрел на эту странную гостью, изучая ее внешность.

Чумазая, с синими кругами под огромными зелеными глазами. Седые волосы растрепаны, частично закрывают лицо. Как будто бы безжизненная, она сидела напротив меня, давая всем своим видом понять – ее не волнует ничего вокруг. И еще этот гребаный желтый плащ!

– Сейчас мы поговорим, чтобы раз и навсегда избавиться от недопонимания, – наконец вымолвил я, чувствуя, как остывает мое яство. – Я хочу, чтобы ты внимательно меня слушала, отвечала на вопросы с первого раза и задавала вопросы мне, если тебе нужно что-то узнать. Меня зовут Илларион Федорович Лихачевский, как зовут тебя?

– Я не знаю.

– Давай, чтобы облегчить коммуникацию, мы придумаем тебе временное имя, – предложил я. – Была в моей биографии одна женщина, имя которой навсегда отпечаталось у меня в памяти, оставляя приятный шлейф при каждом упоминании. Чтобы загладить этим приятным шлейфом все твои недостатки в виде мерзкого запаха и дикого поведения, предлагаю именовать тебя Матильдой.

Она насупилась и впервые за все время взглянула на меня, как будто даже с интересом. Улучшения на лицо.

– Матильда? – переспросила она.

– Матильда, Матильда, – кивнул я, не оставляя шансов на возражение.

– Она была вашей возлюбленной?

– Она была проституткой. Но чертовски хорошей.

Седовласка зарделась и опустила взор, то ли оскорбленная, то ли просто обескураженная. Но мне до ее оскорбленности дела не было. Мне нужно было извлекать пользу, уравновешивающую все претерпеваемые мной неудобства, связанные с пребыванием седовласки в моем поле зрения.

– Значит, так, Матильда, – продолжил диалог я. – Сейчас у нас состоится разговор, который определит твою судьбу на ближайшее время, поэтому он очень важен в первую очередь для тебя. Я не знаю, откуда ты тут взялась и кто ты такая, но ты можешь помочь в нашем расследовании, и это дает тебе весомые привилегии. Для того чтобы я не вышвырнул тебя на улицу прямо сейчас, а там тебя никто не ждет, нужно следовать всего двум правилам. Правило первое – ты будешь помогать нам по мере своих сил и возможностей, будешь стараться вспомнить что-то из своего прошлого и всячески способствовать нам в продвижении в расследовании. В этот пункт я также включаю требование коммуницировать как человек разумный, а не как животное. Здесь тебе ничего не угрожает, никто не хочет тебе навредить, так что расслабься и давай уже начнем вести себя как взрослые цивилизованные люди. Правило второе – если хочешь жить под этой крышей, а не на улице, нужно за собой ухаживать. Я не собираюсь делить дом с человеком, от которого несет, словно от псины. Помывка каждый день. Смена одежды каждый день. Прием пищи каждый день. Отдых в отдельной комнате, не в моей! – я смерил ее злобным взглядом. Она опустила вниз огромные зеленые глаза. – Всем необходимым для соблюдения гигиены я тебя обеспечу. Вот и все, что от тебя требуется. Многие отдали бы за это все, от тебя же требуется просто быть человеком. Уяснила?

– Мне страшно, – был ее ответ.

– Страшно от чего? Я что, похож на маньяка? Или я тебя как-то обидел? Чего ты боишься, если даже не помнишь ни хрена?

– Этого и боюсь, – кивнула она. – Я не знаю ничего о себе, не знаю, кто я такая, как будто я маленькая девочка. Дурное предчувствие не оставляет меня, в голове мелькают какие-то образы, но я ничего не могу разобрать. Я не знаю, что мне делать, – в глазах ее показались слезы.

– Стоп! – выкрикнул я, и она дрогнула. – Слез я не переношу. Как-то раз я треснул по затылку мальца, который разнылся у меня на глазах из-за того, что мамаша не купила ему киндер. Потом мне пришлось отдать этой истеричке круглую сумму, чтобы не доводить дело до суда, но оно того стоило. Могу повторить, если потребуется. Мы будем решать все проблемы на уровне цивилизованного взаимодействия, исключая эмоциональные всплески. Сейчас же утри слезы и начинай есть. Иначе так и помрешь с голоду.

Она всхлипнула и замерла.

– Быстро! – выкрикнул я. Матильда дрогнула, схватила вилку и тут же приступила к трапезе.

К десяти утра я был полностью готов. Надел новый итальянский костюм, еще не ношеный, побрился и причесался, укомплектовал свой походный чемодан. Дал напутствия Марии в отношении Матильды, заново приказал привести ее в порядок, а сам отправился в участок. Иван ждал меня у дома, и если я свой организм подпитывал различными секретными препаратами, чтобы оставаться в бодрости духа и в здравом уме, то у этого парня точно были свои секреты, ибо он снова был бодр и свеж, как будто не было вчерашней бессонной ночи.

– Вот список, – закончив черкать на клочке бумаги, сказал я и передал его вознице. – Позвони Артему в Екатеринбург, пускай в довесок купит и это. Напомни, что я жду его сегодня к вечеру.

Иван мельком пробежал по списку, бросил на меня вопросительный взгляд через зеркало заднего вида, но я оставил его недоумение без ответа. Должно быть, его смутили пункты вроде бритвы для интимной гигиены, прокладок, женского нижнего белья и так далее по списку. Что ж, женщина не перестает быть женщиной, даже лишившись рассудка, и раз уж о Матильде на время моего пребывания в Большой Руке некому позаботиться, пускай это буду я. Интеллигенция всегда имеет потребность в благотворительности. Билл Гейтс борется с малярией, я же помогу этой бедолаге освоиться в новом для нее мире, ведь она в нынешнем своем состоянии ничем не отличается от ребенка.