Драма 11

Он потянулся за бутылкой, но я отсек его хамские попытки испепеляющим гамлетовским взглядом. Соловьев облизнулся и отдернул руку. Насупился.

– Мне нужен список судимых жителей Большой Руки, список психически не здоровых, тех, кто сейчас на свободе и проживает в деревне, – делая пометки, процедил я. – Также мне нужна история преступлений в Большой Руке за последние двадцать лет. Интересуют убийства, изнасилования, жестокое обращение с детьми.

– Поделюсь, – кивнул капитан и достал вторую сигарету. – Хотя эти материалы простым прохожим не раздают, сами знаете, – он покосился на меня исподлобья.

– Этот виски также не раздают простым прохожим, – пододвигая Соловьеву бутыль, ответил я. – На стоимость одной бутылки ваш помощник может жить полгода.

Капитан плеснул себе в стакан немного и опрокинул его снова одним махом. Что за мазохист? Я поморщился от столь топорного обращения с этим волшебным напитком.

– Виски как виски, – пожал он плечами. – Скину информацию вам на почту, но попрошу…

– Все, что пойдет в печать, будет согласовано с тобой, капитан, не доводи себя до инсульта лишними мыслями, – отрезал я, переходя на «ты». – Теперь обрисуем возможные варианты, – я разложил на столе карту и взял в руки черный фломастер. – Большая Рука – здесь, – сделал пометку. – Где приют?

– Вот тут, на севере, – указал капитан, и я снова пометил местность. – Пара километров по главной. Здесь – психбольница, которой вы так заинтересовались.

– На северо-западе, стало быть, – пометил я. – А это что? – я указал на довольно большое строение прямо на дороге, ведущей на восток от деревни в сторону Малой Руки.

– Монастырь наш знаменитый, – пожал плечами начальник. – Анабаптисты так называемые.

Я тут же полез в интернет в поисках информации. Ограничившись поверхностным изучением, я вернулся к нашему разговору:

– Что западные протестанты забыли в русской глуши?

– Извечный вопрос, который задают заблудшие в наши края редкие туристы. Они вроде как и не западные вовсе, да и не протестанты в классическом понимании.

– Так просвети и меня, раз уж рука набита.

– Я историю этого монастыря знаю в общих чертах, многое из этого, скорее всего, выдумки, да и не мастак я басни травить, – Соловьев откашлялся. – Короче, приехал в Екатеринбург в начале двадцатого века какой-то иностранец, датчанин или голландец, не суть. Говорит, монастырь буду строить, да еще и какой-то не христианский. Генерал-губернатору местному это не по нраву пришлось, и его турнули куда подальше из Екатеринбурга. Но голландец оказался настойчив и, похоже, предприимчив. Бродил по деревням, подыскивая себе местечко под строительство, говорят, одержим был идеей. Ходили слухи, что при нем была целая сумка с драгоценными камнями и какой-то ценной утварью, но это наверняка не известно. В общем, пришлись ему по душе наши деревушки – Большая Рука и Малая, и прямо между ними он начал свой монастырь выстраивать. Тихо, тихо, назло церкви и на радость крестьянам, у которых хоть дело какое-то появилось. Строил долго, но основательно, в деньгах нужды не испытывал – богатым был. Полтысячи человек задействовал – все, кто мог пригодиться, помогали. Строили на славу, говорят, добротно. Закончил к тысяча девятьсот сорок второму, стало быть, двадцать восемь лет строил. Уже и власть сменилась, и церковь рухнула, и Великая Отечественная успела начаться. Но место тут тихое, скрытое от глаз и ЧК, и партии, так что на него никто внимания не обращал. Так и закончил он стройку свою, а работяги потом, те, кто сами не померли, там и остались служить и работать. Вот и стоит монастырь тот бельмом и по сей день.

– Он действующий, этот монастырь?

– Еще как действующий! Тут две деревни всем скопом на него работают. Да если бы не монастырь этот, давно все разъехались бы… Или с голодухи подохли бы. Там человек пятьсот пашет у них – в основном выходцы из детдома и психбольницы. Ну, какая бы их судьба ждала? Из психушки выйдешь со справкой – кто тебя возьмет на работу? Или детдомовцы – ни образования, ни семьи. Восемнадцать стукнуло, бумаги оформили – и вперед, на вольные хлеба. А тут при деле все – и психи, и сироты. Денег почти не платят, конечно, зато кров дают, кормят, учат. В общем, даже РПЦ ничего против не имеет, ведь они и церквушку местную содержать помогают.

– Чем же они там занимаются, в этом монастыре анабаптистском?

– Да всем подряд! И самогон гонят, и пиво, вкусное, между прочим. И лесом занимаются, мастерят мебель, живность разводят, сыры варят, по камню работают. Да это целая деревня, мы его еще Средней Рукой называем в шутку.

– Вы допрашивали главу монастыря? Могла девочка попасть к ним?

Соловьев снова опустил голову, поморщил лоб.

– Как бы это сказать… Глава их… Томас Янссен, внук того иностранца, который прибыл еще при царе, основателя, он… В общем, отец Янссен – человек очень авторитетный и влиятельный. К нему просто так не пробиться, даже полиции. Он все время занят и часто отсутствует. Ну, вы только представьте, сколько у него работы. Да к нему сам глава области на поклон ходит. Отец Томас всегда помогает. Он тут настоящий герой среди местных. Как-то прокуратура однажды приезжала по какому-то делу, так он потом их так засудил, что теперь органы дорогу туда надолго забыли.

– Ясно. А что Малая Рука?

– Малая-то? А что Малая? Живут себе да живут. Тут километров тридцать до них по дороге на восток. А монастырь посередине, равноудален что от нас, что от них.

Я несколько раз обвел имя настоятеля монастыря и поставил напротив восклицательный знак.

– Куда могла Таня сбежать? – спросил я. – Если это не похищение, куда ей податься?

– Да куда угодно! Детдомовцы все трудные. Все с характером. Эксперты из Екатеринбурга приезжали – проверили все, трассеологическую экспертизу сделали да обратно свалили. А мы тут поиски ведем всей деревней. Лес прочесываем, болота, местность. Пока глухо, и с каждым днем, если честно, надежда все сильнее угасает.

Соловьев был охоч до трепа, любил сплетни, любил выпить, но дело свое знал. Познакомившись с ним поближе, могу теперь дать его детальную характеристику. Капитан был женат, имел двоих дочерей. Одну удочерил – я слышал, что это популярная практика среди жителей обеих деревень. В приюте числилось более сотни детей, так что крестьяне с большим удовольствием брали к себе в семьи дополнительные рабочие руки. Вынашивать не надо, со здоровьем проблем нет. Пахать на поле, доить коров да курей кормить – много ума не требуется. Но в семье всяко лучше, чем в госучреждении, даже если бьют или пьют. Вот и довольны обе стороны. Бизнес, так сказать, ничего личного. Среди местных капитан пользовался почетом. Хулиганов бил рублем (себе в карман, конечно, или же на содержание Димки, на канцтовары, на технику в участок), порядочным людям помогал, чем мог. Основная работа полиции здесь состояла в том, чтобы бороться с последствиями пьянки. Кражи, драки – обычное дело. Всех дебоширов и алкоголиков – по пальцам пересчитать. Все на виду, на карандаше. Более серьезные преступления – редкость и всегда событие вселенского масштаба. Чтобы назвать Соловьева умным, нужно самому быть дебилом, но свою пользу в этом капитане я уже заприметил и устно записал его в статус своих ближайших сподвижников.

Мы засиделись на несколько часов, аккурат пока не закончился виски. Постепенно картина вырисовывалась, затягивая меня в жерло своего колоритного деревенского сюжета. После вводной беседы мы отправились к месту прочесывания территории, где прилегающий с севера к деревне лес бороздили сотни добровольцев под чутким надзором местного кузнеца. Процесс был организован слабо – царил хаос, и даже если бы девочка и находилась где-то поблизости (в чем я лично сильно сомневался), с такими помощниками найти ее не было никаких шансов. Я составил для себя портреты основных действующих лиц первого дня. Кузнец Всеволод считал себя здесь неким хозяином – единственный в округе непьющий и сверхработящий. Два этих качества, по его мнению, существенно возвышали его над всеми прочими жителями Большой Руки. Чего уж там говорить о его негодовании по поводу моего внезапного появления – такие неприятные личности вроде меня способны поколебать веру человека деревенского в надуманные авторитеты. Всеволод был суров, хмур, все время старался поучать и отдавал самые нелепые указания попавшим в его распоряжение дружинникам. Он часто косился на меня исподлобья, вроде бы порываясь что-то сказать, но на действие так и не решался. Я пометил, что этого авторитета местного розлива нужно будет тщательно проверить. Вторым персонажем, заинтересовавшим меня на поисках, была Валерия Георгиевна, детский омбудсмен из Екатеринбурга. Серьезная дама, также не лишенная властных амбиций. Сначала я было в ней всерьез заинтересовался, мне показалось, что где-то в глубине этой стойкой защитницы всего детского тлеет готовое разгореться творческое пламя. Но я ошибался. Валерия Георгиевна была типичной чиновницей, присланной из центра на место ЧП, чтобы блеснуть своим красноречием, отметиться на самых знаковых процессуальных действиях, дать пару интервью и отбыть обратно, чтобы отчитаться о проделанной работе перед губернатором. Ей вообще было фиолетово, найдут Таню или нет, и посему интерес мой к этой сероватой протокольной персоне, окутанной золотой фольгой для блеска на солнце, стремительно угас.

Люди в деревне, как я и ожидал, были набожные. Крестились каждый раз, когда представлялась возможность, бормотали под нос молитвы, уповали на внешние силы. Мой приезд навел в деревне шороху. Быстро поползли слухи, разрастались сплетни, выдумывались истории. В этой атмосфере я чувствовал себя прекрасно. Разве может быть что-то лучше, чем находиться среди тех, кто слабее и глупее тебя? Разве не удовольствие ли это – чувствовать свое превосходство? Я знал, что они меня ненавидят, как обычно ненавидят чужаков, нарушающих своим появлением привычный ход событий. Но в то же время их раздирало любопытство, а от невежественных выпадов в мою сторону их отделял обычный страх. Да, я видел этот страх в их глазах – они боялись всего нового, боялись всего мистического (для них я был самым настоящим мистиком), боялись денег и власти.

Итог дня получился предсказуемым. Аристократ был пьян. Вернувшись из леса в участок, мы с капитаном распили вторую бутылку виски, которую я припас на случай НЗ. Разошлись мы ближе к полуночи, извозчик Иванушка, прождавший меня на шесть часов дольше запланированного, смиренно вез меня к месту квартирования. Алкоголь провоцировал на мысли, которые я, пребывая в чистом рассудке, обыкновенно откладывал в долгий ящик. Вот о чем я думал. Мой отец мечтал, чтобы сын его был аристократом. Он хотел стать первым в роду, кто положит начало ветке настоящих интеллигентов, которые в дальнейшем займут свое почетное место в анналах истории. Взял в жены польскую дворянку, отгородил сына от суровых перипетий быта русских промышленников, а затем и вовсе отдал на учебу за границу. Его мечта отчасти сбылась, хоть он и не застал ее воплощение в полной мере. Сын его (младший, конечно) вырос истинным аристократом со свойственными данной прослойке общества преимуществами и недостатками. Аристократы двадцать первого века имели значительные различия с теми, которых мы видим на страницах романов Дюма и Толстого. Современные аристократы могут позволить себе куда больше, чем те бедолаги, зажатые в строгие рамки условностей. Вот взять Гарика, моего друга. Он – истинный аристократ современности (именно это и сделало нас друзьями). Начитанный, любит Бергмана и Кубрика, не утратил тягу к Баху и Моцарту, разбавляет Тициана и Босха Ван Гогом и Гогеном. А еще он помешан на книгах по развитию личности, и всякая наша беседа рано или поздно оканчивается жарким спором о том, какой путь выбрать в этой жизни и как потом по этому пути двигаться. Занятные беседы, скажу честно. И беседы эти – удел аристократов, ведь простому люду совершенно некогда думать о подобных вещах. Думы их заняты тем, как прокормить свою семью, как насобирать на лекарства, как выходить больную мать. Мы же, аристократы двадцать первого века, можем делать все, что угодно, лишь бы денег хватало. И нет такого позора, которого так боялись те, настоящие аристократы, способного привести к полному опустошению, ибо позор в наше время – дело, конечно, неприятное, но не основополагающее. По пути домой на заднем сидении «Волги» я думал о том, что мечта моего папки сбылась, но был бы он счастлив теперь? Был бы он рад видеть меня, встретиться, обсудить что-то из Канта или Кандинского? Вряд ли. А все потому что я и правда был интеллигентом, а вот он совершенно не мог претендовать на подобный статус. Да и хотел бы он вообще поговорить со мной? Скучал ли? Конечно, нет. Сын-интеллигент – это лишь очередной статус, которым можно козырять перед такими же, как и он сам, быдловатыми дружками.