Драма 11

Ядвига Павловна улыбнулась, слегка приподняв левую часть губы, лишь едва заметно, только чтобы я внял ее непоколебимости. Экономила силы перед боем. Настоящая дьяволица. Опасный противник, и меня это дико волновало, ведь настоящих хищников я уважал. Уж никак я не думал встретить в такой глуши достойного оппонента.

– Вы сейчас развернетесь, Илларион Федорович, сядете в свою старую развалюху и отправитесь в деревню тешить местных придурков, – холодно и совершенно серьезно ответила она голосом, достойным диктатора. – Они от вас в восторге, вот и развлекайтесь себе. А моих придурков оставьте мне. Это учреждение закрытого типа, и я пустила вас на территорию только для того, чтобы лично сказать: здесь вам не место. Если вы человек умный, поймете с первого раза. Удачи.

Она развернулась на каблуках и направилась к выходу. Форма у нее была прекрасная – икры переливались при каждом шаге, осанка была ровной, талия – узкой. Мне нужно было срочно предпринять контрмеры, ибо от подобного маневра я даже опешил. Это был удар под дых – быстрый, точный и, самое главное, неожиданный. Бой вот-вот закончится, не успев даже начаться. Дыхание перехватило, но я собрался с мыслями.

– Придется мне в таком случае при следующей беседе с моими знакомыми из ФСБ вскользь упомянуть о том, какую жизнь ведет бессменная заведующая дурдомом у черта на куличках, – выпалил я на одном дыхании. Быстро, но четко, без лишней суеты. – Я догадываюсь, куда уходят бюджетные деньги. Весьма немалые. Скорее всего, вы работаете в связке с кем-то из властных структур, но тем лучше для моих друзей – чем крупнее рыба, тем жирнее палки.

Ядвига Павловна приостановилась у входа, но не обернулась. Стояла, замерев, будто древнегреческая статуя, а затем бросила напоследок, так и не показав мне своего лица:

– Удачи в ваших начинаниях.

Она скрылась за прочными стенами своей черной обители, оставив меня в дураках. Это было объявление войны. Открытое и весьма скорое. Даже не знаю, как описать мои чувства в тот час, – во мне бурлил гнев, который поглощался азартом. Две эти стихии бесились внутри, разрывая меня в клочья, как будто я прочитал «Лолиту» в четырнадцать. Краснощекий, напряженный, словно тетива Леголаса, я направился обратно к машине, держа уверенный ритм. Иван уже запустил двигатель и молчаливо ждал указаний. Я скомандовал, и мы тронулись. Это было фиаско. Первое фиаско в войне, победа в которой была лишь вопросом времени. Оно, признаться, это фиаско, подзадорило меня, когда спал эмоциональный паралич. Я должен был попасть в это учреждение во что бы то ни стало, а для этого мне было необходимо задействовать силы извне. Силы, способные нанести мощный удар по глухой обороне диктаторши. Но для начала я должен был вооружиться информацией – изучить бестию вдоль и поперек, нащупать слабые места и надавить на них со всей силы.

Думы мои прервал телефонный звонок. Это был капитан Соловьев.

– Слушаю.

– Соловьев.

– Узнал.

– У нас труп, Илларион Федорович, – пыхтя, выпалил он. – Убийство. Я подумал, может, вам будет…

– Адрес, – прервал я и включил громкую связь.

– Революции, сорок один.

Иван кивнул, приняв информацию. Я сбросил вызов. Ну, что за превратности судьбы? Труп. Убийство в Большой Руке в тот самый отрезок времени, когда эту клоаку посетил сам граф Лихачевский! Все же не зря Гитлерша меня отшила, ибо мне так или иначе пришлось бы выдвигаться на место преступления, пожертвовав планами в психушке. «Волга» заревела, Иван понизил передачу и рванул, нутром чувствуя бенефит от скорого прибытия на место преступления. Я же, дабы не терять времени, позвонил в дороге своему шефу в редакцию.

– Ларик! Как дела?

– Нужна помощь.

– Это мне нравится! Значит, что-то серьезное накопал. Говори.

– Ядвига Павловна, заведующая местным дурдомом, наотрез отказывается идти со мной на контакт. Мне нужны все ее трещинки, чтобы расковырять их как следует. Живет дама роскошно, так что нужно подключить кого-нибудь из кабинетов, где висит портрет царя.

– Сделаем, – бубнил дядя, записывая данные. – Есть еще новости?

Но я уже отключился, ибо растрачивать время на пустую болтовню был не намерен. К тому же дядька мой давно привык к моим этическим причудам и не таил обиду из-за подобных финтов.

Иван топил, что есть мочи, не щадя свой металлолом. Я между делом изучал этого юношу, миссия которого на ближайшее время была проста и в то же время чрезвычайно важна. Возить графа Лихачевского по деревне, молчать и терпеть его барские выходки. На подобную роль Иванушка подходил как никто иной. Всегда выбритый, бодрый, краснощекий, с белесыми бровями и аккуратной деревенской стрижкой, он носил чистые светлые рубашки без пятен и изгибов, а пахло от Ивана, да и в его автомобиле, всегда свежестью. Не могу описать как ценю подобные мелочи, тем более в том месте, где соблюдать вышеупомянутые данности весьма затруднительно, ведь обстановка вокруг так и подталкивает нарушить тот или иной пункт из списка благородных принципов «человека опрятного». Это был тот редкий бриллиант среди кучи дерьма, который стоило ценить, и я поистине лелеял своего извозчика, снабжая его периодически зеленой купюрой в знак своей признательности.

Улица Революции была одной из тупиковых артерий деревни. Она брала свое начало от площади Суворова, пересекаясь с Ленина, Калинина и Пушкина (по которой можно было попасть к моему имению на горе). Это была довольно уютная узкая улочка, вдоль которой располагались жилые дома – всего сорок один. Часть из этих строений выглядела заброшенными, вторая половина походила на попавшие под авиаудары развалины. Мы медленно катились по улице, объезжая потоки тянущихся к месту происшествия по дороге людей. Дом под номером сорок один расположился в конце улицы, прямо на границе с лесом. Здесь уже толпились деревенские зеваки, прибывающие со всех концов Большой Руки. Слоняющиеся от безделия, они гудели, пересказывая друг другу обрывки выдернутой из потока информации, перерастающие впоследствии в слухи, а еще позже трансформирующиеся в обросшие красочными деталями истории. Конечно, правды в этих мутировавших историях было на грош. По сути, высшее общество ничем не отличалось от местных дикарей. Те же слухи, распускаемые бездельниками вроде меня, только приукрашенные красивыми словесными оборотами и вытекающие из бесед в закрытых клубах за бокалом коллекционного виски. Разница лишь в эстетике.

У входа в дом был небрежно припаркован полицейский «Бобик», с крыши лачуги напротив в бинокль глазели местные пацаны, а помощник Соловьева Дима упорно сдерживал натиски напирающей любопытной толпы. Подвыпивший, он будто сторожевой пес рявкал на лезущую вперед толстуху в платке и домашнем халате, силой отталкивал прущего напролом пьяницу, успевал отвешивать подзатыльники особо ретивым мальчишкам. И как бы ни напирала эта биомасса, Дмитрий с достоинством сдерживал свою линию Блицкрига, не предаваясь отчаянию. Он орудовал умело – где можно было обойтись словами, звучало хлесткое предупреждение. Тех, кто был понаглее, крыл отборным деревенским матом, а уж и к вовсе наглым не гнушался применять свою молодецкую силу. Я с любопытством наблюдал за его действиями – отточенными, как будто он проделывал подобное каждый день. В своей потертой кожаной куртке, которая досталась ему, вероятно, еще от отца, с растрепанными кудрявыми волосами, с лицом, испещренным угрями. Он был худощав, краснощек, с высоким лбом и с узкой полоской бледных, поджатых в вечном переживании губ. Глаза его были затуманены алкоголем, слезились, а снизу отдавали красным. Это был один из типичных представителей деревенской молодежи в современной России. И если у Ремарка было потерянное поколение, то поколение, к которым принадлежал Дима, я называл невидимым. Они были невидимками, эти двадцатилетние не пристроенные провинциальные юноши и девушки. Они ничего не умели делать, не обладали какими-то особыми навыками, да и не хотели они ничего делать и ничем не хотели обладать. Они бесцельно жили там, где им не хочется, занимались тем, от чего их тошнило, но менять ничего они не решались, потому что не умели меняться сами, а учиться у них не было желания. Вот и коротали они свои жизни по деревням да прочим провинциям, погрузившись в плен безысходности, и жаловались каждый день, и страдали, но ничего при этом не делали. Эти невидимки были детьми своего времени. Они принимали участие в жизни, существовали на бумаге, по всем юридическим законам, но их как будто и не было вовсе, потому что, если их убрать (например, кто-то из них внезапно умрет), этого никто и не заметит даже. Димка был ярким представителем поколения невидимок. Распределили в академию МВД, не доучился, выперли, вернулся обратно, пристроился к Соловьеву – не благодаря своей сноровке, а опять-таки из-за стечения обстоятельств. И работает теперь не пойми кем – то ли сотрудник, то ли шнырь какой-то. И зарплаты вроде нет, и перспектив тоже не наблюдается, а все равно работает, и отталкивает этих прущих напролом невежд, и кричит на них, как будто собственность свою защищает.

Полуполицейский Дима, завидев меня, тут же поменялся в лице. Вся его сосредоточенность, вся его ювелирная работа, которую он проделывал до этого, как будто нивелировалась в один момент. Он обмяк, вытянул лицо и неуверенно направился навстречу ко мне, вмиг сменив амплуа.

– Илларион Федорович, добрый день, – сказал он, по дурости своей ослабляя оборону дома. Одичалые воспользовались мгновением, чтобы сдвинуть линию. – Капитан Соловьев внутри. Проходите.

Я оглядел дом под номером сорок один, который на фоне прочих местных халуп выглядел еще весьма даже прилично. Аккуратное одноэтажное здание. Новенький фасад, решетки на окнах, шифер на крыше. Хозяин явно был из тех, кто ухаживает за своим жилищем. Был здесь небольшой палисадник, спутниковая антенна на крыше, а забор так и вовсе представлял собой образец деревенского домоустройства. Правда, в отличие от иных местных заборов – сплошь низких, из какого-то гниющего покосившегося дерева, – этот забор представлял собой надежную защиту от посягательств извне. Кирпичный, метра в два высотой.

– Хорошо стараешься, – сказал я Дмитрию, и тот просветлел, как будто удостоился похвалы от самого Иисуса. – Но если ты так и продолжишь пялиться на меня с блаженством, то дом наводнят эти мелкие ублюдки.

Я кивнул в сторону мальчишек, которые уверенно пробирались ко входу. Дмитрий спохватился, извинился и рванул к ним, по дороге извергая поток заготовленных заранее матерных словосочетаний.

На крыльце меня ждала приоткрытая металлическая дверь – еще один защитный рубеж, не свойственный местным жителями. Я вошел под своды деревенского дома, раздвинув прозрачную тюль «антимуха» на входе. Заметил блок управления сигнализацией – предмет, в подобной глубинке входящий в разряд излишеств. Брякнул какой-то караульный колокольчик, и из комнаты навстречу мне вывалился Соловьев. В своей помятой форме, озабоченный и напряженный. На руках его были медицинские перчатки, в кармане сквозь штаны горел фонарик, а лысеющую голову покрывали многочисленные испарины пота. Стоял спертый запах деревенской хаты, но убранство в целом прилично отличалось от типовых берлог местных крестьян. На первый взгляд здесь было даже чисто, что меня, человека, привыкшего наблюдать изо дня в день за безумством срача, повергло на первых порах в некий ступор. Из корзины с крабами вырваться весьма не просто, и хозяин этого дома, вероятно, делал в этом направлении некие успехи.

– Эксперты из Екатеринбурга будут через полчаса, – суетливо брякнул капитан вместо приветствия и вытер платком вспотевший затылок.

Я кивнул, попытался войти в комнату, но капитан преградил мне путь, встав на пороге своей кабаньей тушей. Он наморщил лоб и как-то странно заглянул мне в глаза. Настоящий боров, он был ниже меня на голову, но куда шире и коренастей. Я почувствовал запах алкоголя и табака.

– Илларион Федорович, – выдавил он из себя, откашлявшись. Ему было неловко, но Соловьев – все-таки мент, и неловкость каким-то чудным милицейским образом была подавлена профессиональным напором. – Эта картина не для всех. Я знаю, что будут говорить о нашей деревне, когда новости об убийстве просочатся в региональные СМИ. Такое не каждый день встречается даже на «НТВ»… Раз уж вы журналист и у нас с вами вроде как складываются доверительные отношения…