Драйвер
Шрифт:
Сентябрь 1188 года
Паоло Сколари (Климент III)
Паоло Сколари, а теперь Климент III, все еще не мог сжиться с новым именем – оно звучало весомо, но непривычно царапало слух. Дни его проходили в неустанном труде, в распутывании хитросплетений обширной переписки, оставленной в наследство непродолжительным наместничеством папы Григория VIII. Климент видел свою главную задачу в умиротворении римлян, в исцелении кровоточащей раны давнего конфликта, тянувшегося с 1143 года, и в возвращении папства в Вечный город. Климент понимал, что для достижения мира необходимо проявить не только твердость, но и гибкость, умение идти на компромиссы и слышать голос каждой из сторон. Он начал серию встреч с представителями римской знати, с лидерами городских общин и с влиятельными кардиналами, выслушивая их жалобы и предложения. Он обещал облегчить налоговое бремя и обеспечить справедливость в судах. Параллельно
Старания Климента не осталось незамеченным. Весть о его миролюбивых намерениях и одновременно о твердой руке распространилась по Риму, оплаченными папскими агентами, вселяя надежду в сердца уставших от смут горожан. Многие, кто прежде занимал непримиримую позицию, начали склоняться к мысли о необходимости компромисса. Климент умело пользовался этим, проводя дипломатические переговоры, обещая блага тем, кто поддержит его, и предостерегая тех, кто продолжал упорствовать.
Вторым вопросом требующим его решением был провозглашённый её предшественником третий крестовый поход. Последние события, а именно совместное заявление Саладина и императора Мануила перевернули всё с ног на голову. В частном письме патриарх Константинопольский Василий II Филакопула советовал перенаправить участников третьего крестового похода на освобождение Пиренейского полуострова, но Климент понимал, что привлечь к такому походу высокопоставленных участников будет сложно, да и короли Арагона, Португалии и Кастилии вряд ли будут рады появлению анклавов, подчинённых другим государствам. На земле, которую они считают своей. Климент понимал, что крестовый поход на Восток – это не просто религиозная война, но и сложная геополитическая игра, в которой переплелись интересы различных государств и политических сил. Идея перенаправления сил крестоносцев на Пиренеи казалась ему не только мало реалистичной, но и чреватой новыми конфликтами. Он решил не торопиться с окончательным решением, а тщательно взвесить все "за" и "против", провести консультации с ведущими европейскими монархами и религиозными деятелями. Требовалось решение, которое могло удовлетворить большинство сторон, а главное принести выгоды Ватикану.
В папских покоях день и ночь кипела работа. Климент принимал послов, выслушивал доклады и анализировал поступающую информацию. Он прекрасно понимал, что от его решения зависит не только судьба Святой земли, но и авторитет папства в целом. Промедление могло привести к потере инициативы, а неверный шаг – к серьезным политическим последствиям.
Сентябрь-декабрь 1188 года
Генри II Фицемпресс
В полумраке королевских покоев пятидесятипятилетний монарх чувствовал себя ужасно, утопал в пучине мрачных дум. Тень недуга омрачала его чело, заставляя с тревогой вглядываться в туманное будущее державы. Король Генрих II, чьи руки держат в узде мятежных баронов, и чья воля определяла судьбы земель от Шотландии до Аквитании, теперь чувствовал, как силы покидают его. В памяти всплывали картины прошлых триумфов, гром победных фанфар, преклоненные колена врагов. Но былое величие не могло заглушить терзающее чувство неотвратимости грядущего. Он знал, что королевство нуждается в сильном правителе, способном противостоять внешним угрозам и усмирять внутренние распри.
Два сына, словно два осколка его былой силы, являли собой разительный контраст. Ричард, закалённый жизнью, был подобен клинку – стальному и непоколебимому, Иоанн же, словно тростник, гнулся под малейшим дуновением судьбы. Братья, чуждые друг другу, не питали братской любви, и Генрих страшился, что после его ухода Иоанн, слабый духом, станет марионеткой в руках – коварного Филиппа или иных, столь же беспринципных властителей, которые будут настраивать его против Ричарда
Взор его упал на лежащий на столе пергамент с королевской печатью. Договор с Филиппом Французским, заключенный с огромным трудом и множеством компромиссов, казался сейчас хрупким и несвоевременным, словно осенний листок, в середине зимы, готовый рассыпаться от малейшего движения воздуха. Филипп, молодой и честолюбивый, только и ждал момента, чтобы вмешаться в английские дела, воспользовавшись слабостью нового монарха.
Мысль о Ричарде, его старшем сыне, вызывала противоречивые чувства. Да, он был храбр и умел вести за собой воинов. Но Ричард, прозванный Львиное Сердце, был слишком импульсивен и своенравен, часто действовал, поддаваясь минутному порыву, не задумываясь о последствиях. Он был скорее воином, чем политиком, и королевство могло стать лишь полем для его бесконечных
битв. Тем более Ричард воспитывался в Аквитании и для него была чужда Англия, он даже на английском изъяснялся с трудом. Тяжкий вздох сорвался с уст короля. Какой выбор сделать? Кому доверить судьбу страны? Времени оставалось все меньше, и каждое мгновение, потраченное на раздумья, приближало час, когда бремя власти перейдет в другие руки. Генрих поднял с пола тяжелый посох, символ его королевского достоинства, и с усилием приподнялся с кресла. Ему необходимо было принять решение, пока еще не было слишком поздно.От старшего сына, Генриха наследников не осталось, Следующий по старшинству идет Ричард, далее погибший два года назад Джеффри остались дочки и сын Артур, которого пока Филип II в качестве заложника, первоочередная задача вытащить маленького Артура и его мать из шелковых объятий французского двора. Им от отца досталось герцогство Бретань, вот пусть и обживаются. И наконец младший сын, Иоанн не воин и не политик, без особых талантов, правильно говорят, что природа на младших зачастую отдыхает.
Надо придумать как правильно расставить противовесы чтобы ситуация не привела к катастрофе. Решено - Остров, словно драгоценную безделушку, он оставит Иоанну, а материковые владения - Анжуйскую империю (Нормандия, Бретань, Аквитания, Гасконь), как символ власти и силы, отдаст Ричарду. Это не просто решение – хитроумная шахматная партия, призванная посеять хаос в стане врага и знатно подпортить жизнь Филиппу, привыкшему плести свои интриги на нитях раздора. Но прежде, предстояло открыть Алиеноре глаза на то, как ее любимый Ричард, из милого львенка превратился в гордого и необузданного льва. И тогда, узрев сию метаморфозу, она сама, обеими руками вцепится в податливого Иоанна, оберегая его от любого, кто мог бы омрачить его юный разум.
Это будет интересная партия, и для неё у него есть ещё пара тузов в рукаве.
Сентябрь-декабрь 1188 года
дворце графов де Пуатье.
Ричард Львиное сердце
Ярость Ричарда клубилась, как лава, томящаяся в жерле дремлющего вулкана, грозящая обрушиться огненным потоком. Отец нанес удар, выверенный и болезненный, словно укол отравленной иглы. То, что он осквернил его честь, превратив его невесту, французскую принцессу Адель, в мимолетную фаворитку, с этим Ричард почти примирился. Если сказать откровенно, за эту подлость Ричард был почти благодарен: Адель не вызывала в нем ни малейшего влечения, а брак не сулил ни политического могущества, ни звонкой монеты. Эту потерю он оплакал недолго, находя скоротечное забвение в объятиях чужих жен и дочерей. Но последняя выходка Генриха, словно сотканная из дьявольской изобретательности и ядовитой мести, раскрыла свою истинную глубину не сразу. Генрих даровал свободу своей супруге и изгнал ее в Аквитанию, прямиком в объятия Ричарда.
И вот, словно вихрь, в Аквитанию ворвалась Алиенора, еще более властная, чем в прежние времена. Она совала свой нос во все дела, от хозяйственных мелочей до стратегических военных планов, высказывая свое "ценное" мнение по каждому, сколь-нибудь важному вопросу. С ее появлением стало очевидно: Ричард, рыцарь без страха и упрека, воплощение доблести и неукротимой силы, несмотря на всеобщее обожание, а возможно, и благодаря ему, оставался лишь бледным отражением своей матери, Алиеноры Аквитанской. Она, королева двух королевств, женщина, чей ум был острее клинка, а воля – крепче стали, видела в сыне лишь инструмент для реализации своих честолюбивых замыслов. Ричард, ослепленный блеском славы и жаждой подвигов, редко осмеливался перечить этой властной львице.
Под маской внешней гармонии зрел и нарастал конфликт, подобно грозовой туче, предвещающей бурю. Ричард, измученный удушающей материнской опекой, рвался к свободе, к самостоятельности, к праву самому ковать свою судьбу, к которому он так привык за годы вынужденного "заточения" матери. Алиенора же, изголодавшаяся по власти, привыкшая повелевать и направлять, не желала выпускать из рук нити контроля, видя в сыне лишь продолжение собственной воли, отражение своих необузданных амбиций.
И вот, словно искра, упавшая в пороховой погреб, произошел взрыв. Ричард, уставший от постоянного давления и упреков, однажды в порыве гнева высказал все, что накопилось у него на душе. Он обвинил мать в тирании, в стремлении подавить его личность, в использовании его как марионетку в своих политических играх. Алиенора, привыкшая к беспрекословному повиновению, была потрясена подобной дерзостью. Она не ожидала, что ее сын, которого она считала послушным орудием, осмелится восстать против нее.
Разразилась буря. Слова летели, словно кинжалы, раня и оскорбляя. Ричард обвинял Алиенору в эгоизме и жажде власти, Алиенора упрекала Ричарда в неблагодарности и слабости. Впервые между ними пролегла пропасть, заполненная обидой и непониманием.
Конфликт нарастал, вовлекая в свою орбиту все больше людей. Сторонники Ричарда, уставшие от властного правления Алиеноры, поддерживали своего молодого герцога, жаждущего самостоятельности. Приверженцы Алиеноры, верные королеве и ее политическим амбициям, осуждали Ричарда за непослушание и неуважение к матери. Аквитания разделилась на два лагеря, готовых к открытому противостоянию.