Драйверы
Шрифт:
— Откуда я знаю — какой? Я его еще не видел. Хозяин сказал — триста ящиков.
— А ты не учел еще и стоимости обратного груза. Так что, беремся — и не ломай себе об это голову, Витюша, — окончательно успокоил меня Боб.
Помолчали. Потом Борька мягко так, без нажима, тактично поинтересовался:
— А ты с ним обо мне говорил?
— Говорил, говорил… О чем же мне с ним еще и говорить, как не о тебе? — я действительно в первый раз, когда толковали, заикнулся хозяину о сменщике-напарнике, подразумевая Борьку. И он вроде бы не возбух. — Он, вообще-то, по первому впечатлению — ничего парнишка.
— Все у тебя хорошие, и сам ты хороший человек,
— Что — я? Ты тоже ничего, бывают и похуже. Ленин, Гитлер, Пиночет…
— Ага… Спасибо на добром слове.
— Пожалуйста.
— Значит — едем?
— Если ты вписываешься — да. Но ты пока не суетись. Знаешь ведь мой основной принцип?
— Какой? Новый? — живо отреагировал Боб.
— Нет, старый.
— Откуда же мне знать? Ты, Витька, ведь из одних принципов состоишь. Принципиальный ты наш! Их у тебя больше, чем блох у обезьяны. Какой именно?
— К тебе по-человечески, а ты… Свинья ты, Борька, свинья и паразит. Я не о всех принципах, я — о главном.
— Ну, не тяни кота за хвост. Какой?
— Главное — не суетиться под клиентом. Думаю, завтра двинемся. К тому дело идет. Так что не суетись и не горячись, возьми себя в руки. Я с ним, с хозяином этим, на полчетвертого «стрелку» забил у «Техноложки». Ты, давай, тоже подваливай — вдвоем и возьмем его за зебры. Подъедешь?
— Обязательно.
— Подруливай. Я думаю, он насчет тебя возражать не будет. Не должен… Я в любом случае рогом упрусь, скажу, что без тебя не поеду. Деньги те же, а вдвоем быстрей долетим. В общем, я тебя, как Ося Кису, мальчиком на борт возьму. Я — капитан, а ты — помощник. И не вздумай пререкаться; ефрейтор!
— Любишь ты, Витька, начальником быть.
— Нет, Боря, дело не в этом. Я тебе потом все расскажу: есть мелкие нюансы. А ты что торопишься, как голый в баню? Что за нужда?
— То и тороплюсь. Попал я, Витка, — Боб тяжело вздохнул. Умеет он это — вздыхать глубоко и задумчиво. Как корова.
— Ну, понял я, понял. Кинули тебя, не заплатили за интеллектуальный трехдневный труд.
— Да нет, конопатка сруба — это ерунда. Он мне и всего-то полста бакинских должен. Был…
— Ты его убил разве?
— Говорю же — по шее чуть не стукнул. Повздорили, в общем. Да черт с ним, с этим козлом! Витя, я гораздо хуже попал. Еще раньше.
— Что значит — попал? «Попал» бывают разные… Наехал кто-нибудь типа «джипа»? Или как у меня в тот раз? — под «тем разом» я имел в виду мою кассетную опупею.
— Ну… Я сейчас… как бы это помягче сказать — не при деньгах, что ли?
— Э-э… Удивил. Попал он… не при деньгах… А я вот жру с золотых тарелок серебряными вилками, после чего хезаю в платиновый унитаз. И вот что интересно, доктор, — поем черной икры и хожу исключительно черной икрой, поем красной…
— Да ладно тебе прикалываться! Сижу, Вить, без копейки, без ломаного гроша в кармане. Да еще и с халтурой этой пролетел. Даже на папиросы денег нет. Верка уже все уши мне отгрызла, скоро нос отвинтит. В общем, шел, споткнулся, упал… Депрессия у меня. Понимаешь?
Как не понять… «На кухне тараканы, оставив хлеб, задумались слегка. В буфете тихо дребезжат стаканы, и сырость каплями свисает с потолка…» Это я понимал очень хорошо. Финансовая пропасть — самая глубокая, в нее можно падать всю жизнь. Я и сам сейчас в нее летел без парашюта. Но депрессия — это что-то новенькое. За сорок с лишним лет нашего знакомства такого я от Борьки, кажется, еще не слышал. Надо же — депрессия!
— Что, совсем
худо?— Хуже не бывает, практически — нуль рублей, нуль копеек. Все счета во всех швейцарских банках отморожены.
— Ну, позвонил бы. Я хоть и не банкир, но полтинник-то мы с Лидуськой наскрести всегда сможем. На крайний случай — у кого-нибудь еще перехватим. До получки.
— Смешно — до получки… Хорошее все же время было: аванс — получка, аванс — получка, — ностальгически вздохнул Боб. — Два раза в месяц — праздник… Фигли мне твой полтинник, Витька?! Мне этих полтинников, знаешь, сколько надо?
— Догадываюсь.
— Вот и я — о том же. Да и неудобно как-то. Я ведь, Витюха, того… И гараж твой, и машину… Ты не ори на меня только!
— Продал, что ли? Так это — твое теперь, законное. Как говорится, дело хозяйское. Мог и взорвать, а всего-навсего продал. Погоди, погоди… Там же «капусты» — мешок можно было срубить. Вагон и маленькую тележку. Ты куда, собака, деньги дел?! А ну, рассказывай…
— Я же говорю — депрессия. Если бы продал… Вернее, продал, но…
— Не жуй сопли! Заложил, что ли?
— Ничего ты не понимаешь. Еще хуже, Витя… — он снова тяжко вздохнул.
Я все понял — просадил, гад! Наверняка в карты проиграл. Он же зарок Верке своей давал — до карт не дотрагиваться! Интересно… Раскодировался на колоду или зарок снял? Совсем больной! Хуже алкоголика…
— Ну, не на игровых же автоматах — и гараж, и «тачечку»? Ну, д-у-у-р-р-а-а-к-астрономический! В голове не укладывается! Убить гада мало…
Глава десятая
Оружейный бизнес был, есть и, наверное, долго еще будет одним из самых прибыльных. Вот, к примеру: себестоимость автомата АК-47 калибра 7,62 мм, «дедушки» всех последующих поколений Калашниковых, в застойные годы равнялась стоимости одного комплекта солдатского обмундирования — хлопчатобумажного. А именно, тринадцать рублей восемьдесят копеек.
По крайней мере так утверждал майор Нуррулин — зампотех отдельного 496-го батальона специального назначения, в котором я служил в семьдесят втором и семьдесят третьем. Еще при маршале Гречко.
Не сильно выросла она и в последующие годы. Зато реальная, то есть рыночная, цена Калашникова ниже тысячи долларов на внутреннем рынке ни разу не опускалась. На внешнем рынке, конечно, дешевле: превосходные российские «калаши», любимцы всех борцов за независимость — около четырехсот баксов. Не очень много, но все дело в себестоимости. Так, один из директоров Ижевского оружейного завода, производящего эти классные машинки, как-то по случаю на всю страну по радио признался, что себестоимость в производстве одного «изделия» не превышает пятидесяти долларов. Ну, пусть приврал этот директор, чтобы налоговой инспекции мозги запудрить, пусть будет еще дороже — семьдесят. Все равно, рыночная стоимость не менее чем в пять раз выше себестоимости. А это пятьсот процентов прибыли. Пятьсот!
Что-то, помнится, товарищ Маркс по поводу проклятой буржуазии говорил, насчет того, на какие подлости и гнусности готова пойти она, буржуазия, из-за каких-то жалких двухсот-трехсот процентов.
Реальная, не марксовская жизнь, которая всегда оказывалась сложнее любой схемы, в чем-то опровергла бородатого философа, а в чем-то и подтвердила… Во всяком случае, с процентами прибыли он точно угадал. За пятьсот процентов молодые, не по возрасту — по стажу, российские буржуины глотки рвут всем подряд, кто хоть на йоту, на ангстрем, приблизится к их любимому оружейному бизнесу!