Ду Фу

Ду Фу удалось заговорить с одним из солдат, подробно порасспросив, кто он и откуда. Этот рассказ простого воина тоже попал в стихотворение:

И прохожийУ края дорогиТолько спросит:«Куда вы идете?»Отвечают:«На долгие сроки,Нет концаНашей, страшной работе.Вот юнец был:Семье своей дорог,Сторожил онНа севере реку,А теперь,Хоть ему уж за сорок,Надо вновьВоевать человеку.Не повязанПовязкой мужскою, -Не успел и обрядСовершиться, -А вернулсяС седой головою,И опять егоГонят к границе.Стон стоитНа просторах Китая -И зачемИмператору надоЖить, границы страныРасширяя:Мы и такНе страна, а громада...»(«Песнь о боевых колесницах»)

Когда госпожа Ду слышит эти строки, она испытывает невольный страх за мужа: не навлекли бы они беду! Ведь нередко случалось, что поэты расплачивались жизнью за невинные намеки, а в стихах Ду Фу осуждаются завоевательные походы самого императора! Правда, поэт отвечает на это, что стихотворение о боевых колесницах недаром названо песней - оно написано как бы от лица простых людей. Правители древности собирали такие песни, чтобы узнавать думы и чувства своего народа. И конечно же, авторов песен никто не наказывал за горькую и суровую правду, потому что считалось: их голос - это голос самого Неба. Вот и Ду Фу решил использовать форму древней песни, чтобы выразить свой протест против неоправданного роста численности армии, против новых и новых рекрутских наборов. Никто не вправе осудить его за это, а уж тем более бросить в тюрьму или казнить. Слова мужа немного успокаивают госпожу Ду, но вскоре ее снова охватывает тревога. На этот раз поводом служит сочиненная совсем недавно «Песнь о красавицах», в которой Ду Фу явно задевает могущественное семейство Ян, в том числе и самого Ян Гочжуна. Поэт со скрытой иронией описывает роскошное пиршество, устроенное семейством Ян по случаю весеннего праздника 753 года:

В день весеннего праздника третьей луныобновилась небесная синь.Сколько знатных красавиц столицы Чанъаньсобралось у озерной воды!

Госпоже Ду не довелось увидеть эту красочную картину, но благодаря стихам она может представить ее в мельчайших подробностях. Ей даже кажется, что сама она не сумела бы заметить ни ножей с колокольцами, мелодично звенящими в руках придворного повара, ни пурпурового горба верблюда, которым лакомились сестры Ян, ни жемчужных подвесок, обнимающих их стан. Поистине ни единой детали не упустит Ду Фу, словно бы обладающий волшебным зрением и памятью. Его стихи похожи на чудесный свиток, медленно разворачивающийся перед глазами. Или же их справедливо сравнить с парчовой тканью, которую ловкие пальцы вышивальщиц покрыли прихотливым узором. Иногда случается, что вышивальщицы искусно вплетают в узор какой-нибудь тайный рисунок или надпись: их не сразу и разглядишь, настолько умело они замаскированы. Вот и Ду Фу словно бы вплел в узор своих стихов ниточки тонкой и едва уловимой иронии, адресованной семейству Ян. Устами постороннего наблюдателя, затерявшегося в толпе любопытных, поэт осуждает богатство и роскошь, в которой купаются знатные принцессы. Их экзотические наряды и украшения вызывают у него скрытое негодование. Стихотворение заканчивается строками, посвященными Ян Гочжуну:

Наконец он приехал, последним из всех,на строптивом гарцуя коне.Занял место свое на парчовом коврев павильоне для знатных гостей.Тополиного пуха кружащийся снегОпустился на ряску в пруду,И волшебная птица с узорным платкомпромелькнула среди тополей...Так могуч и всесилен наш первый министр,что бросает от ужаса в жар.Берегись попадаться ему на глаза -лучше спрячься в притихшей толпе.

Не слишком ли рискованный намек позволил себе Ду Фу в этих строках?! «Ян» - по-китайски означает «тополь», но ведь Ян - это к тому же и фамилия Ян Гочжуна. Согласно народному поверью тополиный пух, падая в воду, вызывает цветение ряски. Таким образом, строки Ду Фу «Тополиного пуха кружащийся снег опустился на ряску в пруду» можно истолковать как намек на любовную связь Ян Гочжуна с одной из собственных сестер. Этот намек возник не случайно: в Чанъани действительно поговаривали о нежных чувствах, испытываемых первым министром к принцессе удела Га - титул, пожалованный ей императором, и Ду Фу придал этим слухам форму народной песенки, высмеивающей знатного вельможу и предмет его пылкой любви. Не только строка о тополином пухе, но и следующая строка содержала прозрачный намек того же свойства: волшебная птица богини Сиванму, несущая в клюве платок, издавна служила символом любовного послания. Госпожа Ду порой не узнавала стихи своего мужа, настолько искусно, он перевоплощался в самых разных персонажей. Если «Песнь о боевых колесницах» и «Песнь о красавицах» написаны как бы от лица безымянного уличного наблюдателя, то в цикле «В поход за Великую стену» Ду Фу говорит голосом простого солдата, посланного на войну с племенем туфаней. Вот девятое стихотворение цикла:

Десять лет - я в войсках,Десять лет прослужил я, солдат, -Так ужель у меняНе скопилось заслуг никаких?Знаю, много людейНезаслуженных жаждет наград,Я б сказал о себе -Но стыжусь быть похожим на них.Говорят - ив КитаеДерутся они за чины,И поэтому здесьНепрерывная битва идет.Но не ради наград,А во имя родной стороныТяжесть ратных трудовПереносит солдат-патриот.

...Наступает ненастный вечер, в окнах темнеет, холодный сырой ветер задувает в щели, а Ду Фу все не выходит из своей комнаты. Госпожа Ду берет теплое верблюжье одеяло, заваривает чашку горячего чая и в нерешительности останавливается перед дверью. Из-за тонкой перегородки слышится голос Ду Фу, иногда прерываемый кашлем. Словно в забытьи, он бормочет стихи, повторяя одну и ту же неоконченную строку и всякий раз замолкая там, где еще не найдено нужное слово. В стихотворении настоящего мастера каждое слово неповторимо, и если в рукописи случайно стерся иероглиф, уже никто не восстановит его. Поэтому приходится искать слова, словно крупицы золота в горной породе. «Юэ» - «луна», «хуа» - «цветы», «сюэ» - «снег». Раньше в стихах Ду Фу было много именно таких слов, но теперь все чаще встречаются другие. «Минь» - «народ», «чжань» - «война», «ку» - «страдание». Может быть, иному знатоку поэзии эти слова покажутся простыми и грубыми, но для Ду Фу они подобны золотым крупицам истинного искусства.

За десять тысяч лиВедут нас вдаль.А в армии,Как я давно узнал:Кому - удача,А кому - печаль,И знает ли об этомГенерал?Я вижуВражьих всадников вдали,Они столпились в кучуЗа рекой.Сейчас я раб.Но, сын своей земли,Когда жеСовершу я подвиг свой?(«В поход за Великую стену»)

ДУ ФУ ВСТРЕЧАЕТ СТАРОГО ДРУГА И ВНОВЬ РАССТАЕТСЯ С НИМ

Ду Фу по-прежнему ожидал ответа на посланные во дворец оды, по-прежнему надеялся и верил, что о нем вспомнят. Казалось, вот-вот раздастся стук в дверь и дворцовый евнух с подобострастной улыбкой вручит императорский мандат о назначении поэта на должность. Ведь не зря же он вторично держал экзамены! Должна же восторжествовать справедливость по отношению к человеку, который все еще мечтает «совершить свой подвиг», хотя в его возрасте давно пора расстаться с наивными юношескими мечтами. Так размышлял Ду Фу, прислушиваясь к шорохам за дверью и голосам на улице. Но время шло, а ответа из дворца не поступало. Наконец он понял, что его надежды тщетны: наверное, оды попросту затерялись среди бумаг. Ему придется снова искать случайные заработки, просить о помощи друзей и знакомых. За годы жизни в Чанъани Ду Фу приобрел много друзей, среди которых были самые разные люди, поэтому естественно, что и относился он к ним по-разному. С «хозяевами» богатых столичных особняков, охотно принимавших у себя поэта, Ду Фу не чувствовал внутренней свободы, хотя они просили своего «гостя» забыть о чинах и рангах и говорили о собственном богатстве как об утренней дымке, готовой растаять при первых лучах солнца. Но все это входило у них в понятие «ли» - «этикета», и Ду Фу не слишком верил в искренность «хозяев». Более свободно и непринужденно держался он с теми, кто не имел собственного особняка и ютился в простой гостинице, посылая прислугу в соседнюю лавку за вином и подолгу задерживая плату хозяевам, - бедными и непризнанными поэтами, художниками, артистами, учеными. Среди этих людей попадались и строгие ревнители конфуцианского благочестия, и легкомысленные завсегдатаи веселых кварталов Чанъани, и одинокие меланхолики, тосковавшие по ушедшей молодости и оплакивавшие «иней в волосах», и записные острословы, словно бы навечно зачисленные в свиту хохочущего будды Майтрейи: согласно канонам иконографии Майтрейя изображался с огромным голым животом и блаженной улыбкой. К этим последним Ду Фу испытывал особую дружескую привязанность: вечно погруженный в свои мысли, молчаливый и сосредоточенный, он ностепенно привыкал к веселой шутке, меткому словцу, отточенному каламбуру. Кроме того, юмор его беспечных друзей как нельзя лучше помогал переносить невзгоды и тяготы, неотступно преследовавшие поэта.

Новые друзья были истинным утешением для Ду Фу, но еще больше он радовался, если доводилось снова увидеть доброго старого друга. Так, однажды он встретил храброго Гао Ши, с которым когда-то путешествовали по юго-востоку Китая, а затем пировали в обществе седовласого Ли Юна. Много лет промелькнуло с тех пор, но в жизни Гао Ши почти ничего не изменилось. Храброму рыцарю по-прежнему не везло, правда, за эти годы ему удалось получить небольшую должность в местной управе, но обязанности, которые приходилось выполнять, не отвечали возвышенному настрою его души. Гао Ши считал своим рыцарским долгом помогать слабым и обиженным, а от него требовалось наказывать народ за мелкие провинности и преступления против закона. А что за преступление, если голодный крестьянин украдет у богача горсть зерна или вовремя не сдаст налоги! И он, доблестный рыцарь Гао, должен за это сечь кнутом и бить палкой! Конечно, он никогда не станет этого делать, и разве о такой должности он мечтал! Какая несправедливая судьба и как горько с ней мириться! Единственным утешением для Гао Ши оставалось то, что его Воля (непреклонная Воля - одна из главных добродетелей «благородного мужа») по-прежнему устремлена к благим свершениям, а согласно учению древних мудрецов желание - это уже наполовину действие.

Не слишком-то радовали Гао Ши и служебные обязанности иного рода. Однажды ему пришлось сопровождать деревенских новобранцев в армию, и он вдоволь насмотрелся на этих несчастных, которых с плачем тянут за рукав матери и жены, а детишки бегут за ними следом, взбивая пятками пыль и держа наперевес игрушечные копья. Малыши не понимают, что ждет их отцов, взрослым же хорошо известно, какая участь уготована защитникам дальних границ. Метко пущенная вражеская стрела или отточенный меч в одно мгновение оборвут жизнь наивного крестьянского парня, еще не обученного как следует сражаться с «варварами». Шагая рядом с колонной новобранцев, Гао Ши старался приободрить себя мыслью о том, что наконец-то сбудется его мечта и он попадет на поле битвы и напишет множество отличных стихов о воинских подвигах, но плач и крики женщин мучительным страданием отзывались в душе. Горечь и досада не покидали Гао Ши все то время, пока он находился в походе, и каждое утро, просыпаясь в походной палатке, он со странным стыдом надевал зеленое платье чиновника.