Два солнца

1966

В КРАЮ СКАЗОК

Я верю белизне берез, Заре, Малиновкой летящей, Когда молчу, Под скрип колес Вплывая в утреннюю чащу. И конь, Уздечкою звеня, Бредет, за ветки задевая... И от росинок, как бывает, Намокнул рыжий круп коня. Гляжу, Под жалобу колес Дремотою объятый вроде, Как солнце медленно С берез На землю грешную нисходит. И вот уже Сквозь синь росы, Сквозь проглянувшее оконце Возникли рыжие усы Веселого, как бубен, солнца. Оно касается меня И словно делает счастливым. И грива рыжего коня Горит, как золотая грива. Ударил дрозд. Защелкал клест. Забился, пламенея, дятел. И смолк дремотный скрип колес, И замер конь, Как будто спятил. Оторопелый, он молчит. И, бессловесный, онемело Копытом о землю стучит. И снова трогает Несмело. И — наступает новый день В краю, Где сказки не забыты, Где смотрят в окна деревень Все те же грустные ракиты, Где на печи, Под потолком, Гутарит кот, сощуря око, С Иванушкою-дурачком, Что ходит в дураках До срока... Я тоже там, На печке, Рос. И сказкам тем же Крепко верил, Поверя белизне берез, Что отворяет Солнцу двери.

1966

* * *

Я нынче слишком одинок. Мне слишком грустно И обидно, Что никого вокруг не видно Из тех, кто бы в беде помог. Наверно, сердце неспроста Болит невысказанной болью Перед извечною любовью, Где бесконечна красота. Я одинок... А ты ушла В свои заботы и тревоги. Остановись на полдороге, Вернись, забудь свои дела. Приди, прошу тебя, приди! Я расскажу, как это было, Как сердце занялось в груди И как потом оно остыло. Приди в мерцающую стынь. Я расскажу, Как сердце бьется В песках неназванных пустынь, В глубинах брошенных колодцев. Приди! Уйми мою печаль, Сними беду своей рукою. Неужто же тебе не жаль Меня, не знавшего покоя?.. Я сам не знаю, Что со мной. Уж больно сердце одиноко... Остановись оно до срока — Не знаю, кто тому виной. Я просто буду молча спать, Принадлежа корням и травам. И одиночества отрава Меня не сможет напугать. Я буду вечен, Как и та, Которую искал годами, Совсем забыв, Что красота Была, как пропасть, между нами.

1966

ЦВЕТ ЗЕМЛИ

Земля в масштабе мирозданья. Я не о ней хочу сказать. Я все о той, С кем на свиданье Явился тридцать лет назад. Явился к роднику, Откуда Носили воду сотни лет Поклонники земного чуда, Веками сеявшие хлеб. Явился я звонкоголосо Туда, Где, как и в старину, Стозвучно Косы на прокосах Озвучивали тишину. По клеверам шмели сновали, Гудели липы у реки, И голуби Зерно клевали Доверчиво с моей руки. Дорога. Тропка полевая. Поющий перепел во ржи... Явился я, Не понимая, Что это — мне принадлежит. И после, В грохоте орудий, Который слышал не в кино, Я думал, У меня не будет Всего того, Что мне дано: Ни клевера, Ни речки синей. Ни трепета перепелов. Была со мною боль России — Без ярких красок, ярких слов. Все было серое. Шинели И грозовые облака. И серые ветра шумели Над серым отблеском штыка. Холстами серыми Проселок За серым лесом пропадал. И серый дым Кружил по селам, И серый пепел оседал. Тонуло солнце дымным шаром. Не слыша птичьих голосов, В огне рябиновых пожаров, Во мглистом сумраке лесов... И вот теперь, Когда мне снова Дано все то, что надлежит, Я не могу уйти от слова, Что рядом с памятью лежит. Я не могу уйти от сердца. И даже в радости Нет-нет Да промелькнет тот самый, Серый И монотонно-горький цвет. И прозвучит рассветной ранью Навеки близкая земля, Что не в масштабе мирозданья, А в грустной песенке шмеля.

1966

* * *

Я рассветной дорогою Мимо речки иду. И последнюю Трогаю В белом небе звезду. Скоро солнце проклюнется Из скорлупки зари. Над рекой, Как над улицей, Пролетят сизари. Входит облако в облако И плывет надо мной, Отражается в омуте Заревой стороной. Прячет белые лилии Тростниковая дрожь. Я не жду тебя, милая, Знаю — ты не придешь. Что поделать! Невесело... И, встречая зарю, Одеянье невестино Я березе дарю. А колечко, Что милая Подарила в саду, Я на чашечку лилии Осторожно кладу. Пусть играет, Качается На рассветной волне. Речка с небом венчается, Благодарная мне. И уйду я далече. Но и там, Вдалеке, Будет видеться речка С кольцом на руке.

1966

ЧУВСТВО РОДИНЫ

Родина, суровая и милая, Помнит все жестокие бои... Вырастают рощи над могилами, Славят жизнь по рощам соловьи. Что грозы железная мелодия, Радость или горькая нужда?! Все проходит. Остается — Родина, То, что не изменит никогда. С ней живут, Любя, страдая, радуясь, Падая и поднимаясь ввысь. Над грозою Торжествует радуга, А над смертью Торжествует жизнь! Медленно история листается, Летописный тяжелеет слог. Все стареет. Родина — не старится, Не пускает старость на порог. Мы прошли столетия с Россиею От сохи до звездного крыла. А взгляни — Все то же небо синее, И над Волгой та же тень орла. Те же травы к солнцу поднимаются, Так же розов неотцветший сад, Так же любят, и с любовью маются, И страдают, как века назад. И еще немало будет пройдено, Коль зовут в грядущее пути. Но светлей и чище чувства Родины Людям никогда не обрести. С этим чувством человек рождается, С ним живет и умирает с ним. Все пройдет. А Родина — останется. Если мы то чувство сохраним.

1967

8 СЕНТЯБРЯ НА КУЛИКОВОМ ПОЛЕ

А. Софронову

Последнего татарника огонь В тот миг погас на Куликовом поле, Когда от боли озверевший конь Его прибил железною подковой. Закат угрюмо трогал высоту. Стихала битва. Пахло тенью росной. Был страшен конь: Мундштук горел во рту, Ломая зубы, Обжигая десны. Был страшен конь, окрашенный зарей: В его крестце с утра стрела торчала, И он весь день метался одичало Над трупами, над влажною землей. Века... Века с того минули дня. Минули Освенцим и Хиросима. А я все слышу Крик невыносимый, А я все вижу Этого коня. Все вижу я, Как с кровью пополам — Не рьяно, а устало, постепенно — Еще зарей окрашенная пена В два ручейка течет по удилам. Погасни же, кровавая заря! Яви прохладу, тишину на раны... Из векового древнего тумана Глядит на мир восьмое сентября. Я все понять бы в том тумане мог, Я все коню безгласному прощаю, Но как он боль, скажите, превозмог, Когда ушел, Погасший, Из-под ног Татарника неяркий огонек, Гореть и жить уже не обещая?! Кто был хозяин этого коня — Не мне судить! Да и не важно это. Коня, не увидавшего рассвета, Мне жаль с высот сегодняшнего дня. Он умирал, Не ведая о том, Что я спустя века О нем припомню, Что я приду на Куликово поле, Сорву татарник бережно, с трудом. С трудом... И он горит в моих руках Среди степной и обнаженной сини, Напоминая жизнь мою в веках, И смерть мою, И воскрешенье ныне. Легли колюче на мою ладонь Четырнадцатый век с двадцатым веком. А там, Над Доном, Бродит мирный конь И слепо доверяет человеку.

1967

* * *

И. Стаднюку

Когда душа перерастает в слово И это слово Начинает жить, Не будьте же к нему весьма суровы И не спешите Скорый суд вершить. Пускай звучит не так, как бы хотелось! Вам надобно понять его суметь. У слова есть Рождение И зрелость, Бессмертие И подлинная смерть. И я живу, понять его стараясь, И постигаю слова торжество, К его бессмертью не питая зависть И не глумясь над смертностью его. И, поклоняясь Неподвластным тленью Словам всепотрясения основ, Я вижу душ высокое горенье В звучанье Даже самых смертных слов.

1967

ЖУРАВЛИ

М. А. Шолохову

Лед на реках растает, Прилетят журавли. А пока Далеки от родимой земли Журавлиные стаи. Горделивые птицы, Мне без вас нелегко, Я устал от разлуки, Будто сам далеко, Будто сам за границей. Будто мне до России Не дойти никогда, Не услышать, Как тихо поют провода В бесконечности синей. Не увидеть весною Пробужденья земли... Но не вы виноваты во всем, Журавли, Что случилось со мною. А случилось такое, Что и осень прошла, И зима Распластала два белых крыла Над российским покоем. И метель загуляла На могилах ребят, Что в бессмертной земле, Как в бессмертии, спят, Хоть и пожили мало. Вы над ними, живыми, Пролетали века. И шептали их губы Наверняка Ваше трубное имя. С вами парни прощались, И за землю свою Умирали они В справедливом бою, Чтобы вы возвращались. Чтобы вы, прилетая, Знали, как я живу. Ведь за них Я обязан глядеть в синеву, Ваш прилет ожидая. Ведь за них я обязан Домечтать, долюбить. Я поклялся ребятам, Что мне не забыть Все, чем с Родиной связан. Вот и грустно: а может, Я живу — да не так. Может, жизнь моя стоит Пустяшный пятак, Никого не тревожит? Может, я не осилю, Может, не устою? Может, дрогну — случись — В справедливом бою За свободу России? Прочь, сомненье слепое! Все еще впереди: И бои, и утраты, И снега, и дожди — В жизни нету покоя! Боль России со мною... Не беда, что сейчас Журавли далеко улетели От нас — Возвратятся весною. Не навеки в разлуке... А наступит весна, Журавлиная клинопись Станет ясна — К ней потянутся руки. К ней потянутся руки — Сотни, тысячи рук!.. Журавли, Человек устает от разлук, Значит, Помнит разлуки!

1967

РАССВЕТ НАД МОРЕМ

Одиноко над морем стою... Постоял. И в часу предрассветном, Как ни странно, Припомнил деревню свою, И родимым повеяло ветром. Кипарисы ушли в облака. Улетели. Истаяли где-то. И туманно возникла река И над нею — полоска рассвета. Зашуршала в оврагах ольха, Потянулся дымок над деревней. Золотым гребешком петуха Солнце выглянуло из-за деревьев. И над сонью дымящей реки, В заревом и безбрежном просторе Потянулись в поля мужики, Что ни разу не видели моря. А быть может, и видели, Но... Это было в войну. Это было давно... Вот идут они молча, Махоркой дымят. Щуря очи, О чем-то толкуют. Никому не перечат, Никого не бранят И о море, представьте себе, Не тоскуют. А тоскуют они иногда, С одинокою старостью споря, О сынах, что ушли в города — Будто канули в синее море. Волны моря безбрежно тихи. Солнце всходит, И звездочки тают. Но по-прежнему входит в стихи Шум листвы, дымится Что сейчас опадает С пожелтевшей смоленской ольхи.

1968

ОСЕННИЙ ВЕЧЕР

Ко мне приходит месяц погостить, Качаясь, как в бадье студеной льдинка. И рад бы я Сегодня не грустить. Да вот с души не стаяла грустинка. И грустно мне С грустинкою моей, С моим обычным, Столь понятным словом — Таким далеким От чужих морей И близким От родной земли основы. А грусть моя По скошенной траве, По радуге Над соловьиным бором, По русской песне. Что звучит в Москве С каким-то очень грустным перебором. О грусть моя по веку мужика, По тем спокойным деревенским селам, Где все-таки Звучит моя строка, Понятная в застолье невеселом. О грусть моя! Могу, однако, я Тобою пренебречь в стихотворенье. Но мой усталый Пятистопный ямб С бодрячеством не жаждет Примиренья. И я иду По молодому льду, По месяцу, Что под ногами тает. А звезды набирают высоту И нехотя на прорубь налетают. И тихо тек Над озером лесным, Что грусть моя Уходит незаметно В сухой мороз, В березовые сны, В рябину над тропинкою заветной. Рябиновые грозди на ветру Позванивают медленно и глухо. И я молчу, И я слова беру, Нерезкие и ясные для слуха. Какие песни завтра запоем?.. И вот когда Мне это станет ясным, Вчерашний день, что прожит понапрасну, Покажется таким рабочим днем!

1968

* * *

Как давно не сидел я За чистым листом. Мимо жизни глядел, Все спешил, все летел И откладывал все на потом. Все потом да потом... Дни размеренно шли. А потом Гуси-лебеди вдруг улетели. А потом Улетели мои журавли, Поднимая в лесах Золотые метели. И уже не случайно Страница чиста. И в душе, Как в осеннем лесу, Пустота. Как давно я Любимой цветов не дарил! Все — потом, Утешая себя, говорил. По оврагам Черемуха сыпала цвет, Гас ночами Сирени сиреневый свет, Отцветал иван-чай, Горицвет угасал. Все — потом, Все — потом, Я себя утешал. А потом Все цветы до весны отошли. Над поэзией цвета — Осенняя проза. Уж на что — хризантемы! И те отцвели До мороза. Только грозди рябины Закатно горят. И уже не случайно Печален твой взгляд... О любимая! Сила и слабость моя, О любви слишком мало Говаривал я. Почему? Не случайно. Ты знаешь о том: Я слова о любви Отложил на потом. Что — слова! Если сердце любовью горит, Если каждой кровинкой С тобой говорит, Если каждым привычным Движеньем в груди Сердце просит: — Поверь, все еще впереди, Белый снег впереди, Белый сад впереди, Белых лебедей стая Еще впереди. О любимая! Полно грустить, Погоди. Все у нас впереди, Все у нас впереди, — Я не жил краснобаем. Тихоней не жил. Я о Родине Честные песни сложил. Я о птицах слагал, Я слагал о цветах. Имя только твое Я носил на устах. И бывало, бывало, Жалею о том, Что немало Откладывал я на потом. Тридцать весен и зим — Серебром на висках. Первый снег за окном — На деревьях, на крышах. Мне не важно, Что будет потом. А пока Я люблю. Я люблю тебя, слышишь?