Два солнца

1968

О ТЕБЕ

Я живу в ожидании слова, Что приходит само по себе, Потому что я снова и снова С этим словом Являюсь к тебе. И мое появление свято, И ясна этих слов чистота, Потому что бывает крылатой Только с ними Твоя красота... И когда я бываю бессилен, И слова, что приходят — не те, Ухожу я бродить по России, Поклоняясь Ее красоте. Но в безмолвном, слепом поклоненье Я тобою, как прежде, живу, И в душе отмечаю волненье, И высокое слово зову. И приходит оно На рассвете Там, где молча встают зеленя, Где уздечкою звякает ветер Над разметанной гривой коня. Там, где песни земли не забыты, Там, где песни, как детство, чисты, Где устало Вздыхают ракиты Под костром заревой высоты. Там не встретишь людей некрасивых И не верящих в эту зарю... Если я говорю О России, Значит, я О тебе говорю!

1968

СМОЛЕНСКИЙ РОЖОК

М. В. Исаковскому

Осеннею, раздумчивой порою Опять ко мне плывет издалека В тиши полей, Окрашенных зарею, Звучание смоленского рожка. В нем свет печали и земли тоска. Переливай бесхитростные звуки, Звучи, рожок, на родине моей, Чтоб знали наши сыновья и внуки Тревогу улетевших журавлей И опустевших до весны полей. Играй, рожок! В прощальной тишине Как в тишине закрытого музея... Играй, рожок! Но лучше — о весне, О той поре, когда мы зерна сеем И журавли — Над родиною всею. Но голос твой Под стать осенним краскам, Под стать березам, Плачущим в ночи... Ну, что ж, и грусть по-своему прекрасна, Играй, что хочешь, Только не молчи. Учи любить, но и грустить учи. У грусти есть особые слова, Особая мелодия и звуки. Вы видели, Как падает листва, Как к журавлям в предчувствии Разлуки Березы Обнаженно тянут руки? Вы слышали, как шепчется река С плывущими над нею облаками? Все это стало музыкой рожка, Пронизанной осенними ветрами И почему-то Позабытой нами. Звучи, рожок Смоленщины моей, Пленяй своей свободною игрою. Храни прощальный поклик журавлей До встречи с ними Вешнею порою И верь, Что та пора не за горою. Когда она придет путем своим, Не смей печалью беспокоить душу, Звени скворцом или ручьем лесным, Я сына позову Тебя послушать, Чтоб не был он к природе равнодушен. Он должен верить В правоту реки, Раскованной и бешено летящей, Он должен знать, Что живы родники, Что жизнь пришла в безжизненные чащи, Что будущее наше — в настоящем. Ну, а пока Грусти, рожок, грусти, Я эту грусть взволнованно приемлю. А то, что сына нет со мной, Прости! Зачем ему в печали видеть землю? Все впереди у наших сыновей: И грусть, и радость, И печаль, и горе... Звучит рожок Смоленщины моей В осеннем вечереющем просторе. И звуку грусти зябкий ветер вторит.

1969

СЕЛЬСКИЙ БЕТХОВЕН

У мельницы заброшенной, Познав земной предел, В галошах, Редко ношенных, Мой дедушка сидел. Глядел, как солнце пАрило, Как ястреба парят. Он знал, Что птицы парами Гнездовья мастерят. Что тростники качаются От щучьего пера, Что нынче Не кончается, Что было с ним вчера. Он чуял цвет орешника, Ольховую пыльцу. И блики солнца вешнего Скользили по лицу. Над столь знакомой греблею В сиянии лучей Шумели ивы древние Гнездовьями грачей. Заброшенная мельница. На водосбросе — мох. А мне никак не верится, Что дедушка Оглох, Что к мельнице заброшенной Тропинка чуть жива, Что в пыль седую Прошлое Истерли жернова. Глядят, Как небо осенью, Туманные глаза На солнечное озеро, На дальние леса. Блестят галоши новые На худеньких ногах, И дудочка вишневая Покоится в руках. Но вот запела дудочка — Неслыханный мотив! И приумолкла Уточка, И селезень Притих. Леса, казалось, частые Поближе подошли, Умолкли перед властною Мелодией земли. В ней слышалось Звучание Давно забытых слов, В ней слышалось Ворчание Потертых жерновов, Скрип колеса веселого И пение скворца, Крик журавлей над селами Без края и конца. Над молодостью Родины, Дожившей до тепла, Пером, С высот уроненным, Мелодия текла. Я потрясен был мужеством Глухого старика, Творца великой музыки, Спокойной, как река. — Мне жить осталось чуточку И время помирать. Держи, — сказал он, — дудочку, Научишься играть... Он умер поздним вечером Спокойно и легко. Ушел на встречу с вечностью Далеко, далеко. Прошли года. Метелицы, Метели отмели. Заброшенную мельницу По бревнам разнесли. Под стаей пролетающей Болотная вода. На ивах умирающих Грачи не вьют гнезда. Но мне весною чудятся, Когда растет трава, Негромкие и чуткие Далекие слова: — Ты не молчи, не надобно, Молчанье ни к чему. Пускай искрится радуга В отеческом дому. Ты на вишневой дудочке, Пожалуйста, сыграй Про селезня, Про уточку, Про тот грачиный грай, Про ту пыльцу ольховую, Про иву, что цвела, Про дедушку — Бетховена Из нашего села. В молчанье неуверенном Мне горько сознавать, Что дудочка Потеряна И некому сыграть.

1969

ГЛАЗА ПАМЯТИ

Моим ровесникам, зверски расстрелянным фашистами

Лишь глаза закрою... В русском поле — Под Смоленском, Псковом И Орлом — Факелы отчаянья и боли Полыхают неземным теплом. Пар идет от стонущих деревьев. Облака обожжены вдали. Огненным снопом Моя деревня Медленно уходит от земли. От земли, Где в неземном тумане На кроваво-пепельных снегах, Словно в бронзе, Замерли славяне. Дети. Дети плачут на руках. Жарко. Жарко. Нестерпимо жарко, Как в бреду или в кошмарном сне. Жарко. Шерсть дымится на овчарках. Жадно псы хватают пастью снег. Плачут дети. Женщины рыдают. Лишь молчат угрюмо старики И на снег неслышно оседают, Крупные раскинув кулаки. Сквозь огонь нечеловечьей злобы Чуждой песни слышится мотив. Оседают снежные сугробы, Человечью тяжесть ощутив. Вот и все... И мир загробный тесен. Там уже не плачут, Не кричат... Пули, Как напев забытых песен, До сих пор в моих ушах звучат. До сих пор черны мои деревья. И хотя прошло немало лет, Нет моих ровесников в деревне. Нет ровесниц. И деревни нет... Я стою один над снежным полем, Уцелевший чудом в том огне. Горестью непроходящей болен — Памятью о проклятой войне. Время, время! Как летишь ты быстро, Словно ливень с вечной высоты. В Мюнхене иль в Гамбурге Нацисты Носят, как при Гитлере, кресты. Говорят о будущих сраженьях И давно Не прячут от людей На крестах пожаров отраженье, Кровь невинных женщин и детей. Для убийц все так же солнце светит, Так же речка в тростниках шуршит. У детей убийц Родятся дети. Ну, а детям — мир принадлежит. Мир — с его тропинками лесными, С тишиной и песней соловья, С облаками белыми, сквозными, С синью незабудок у ручья. Им принадлежат огни заката С ветерком, что мирно прошуршал... Так моим ровесникам Когда-то Этот самый мир принадлежал. Им принадлежали океаны Луговых и перелесных трав... Спят они в могилах безымянных, Мир цветов и радуг не познав. Сколько их, Убитых по программе Ненависти к Родине моей — Девочек, Не ставших матерями, Не родивших миру сыновей. Пепелища поросли лесами. Под Смоленском, Псковом и Орлом Мальчики, Не ставшие отцами, Четверть века спят могильным сном. Их могилы редко кто укажет. Потому-то сердцу тяжело. Никакая перепись не скажет, Сколько русских нынче быть могло. Лишь глаза закрою... В зимнем поле — Под Смоленском, Псковом и Орлом — Факелы отчаянья и боли Полыхают неземным теплом. Тает снег в печальном редколесье. И хотя леса мои молчат, Пули, Как напев забытых песен, До сих пор в моих ушах звучат.

1969

* * *

Сколько речек, Речушек, Речонок, Никому не известных притом, Стало Волгою, Доном, Печорой, Иртышем, Енисеем, Днепром! Реки, реки, во славе и силе, Напитавшие воды морей, Безымянным речушкам России Вы обязаны славой своей. Ваша слава, она безупречна. Безмятежно ясна и чиста, Как сама родниковая вечность, Как извечных небес высота. Родничок Наполняет колодцы, Безымянные речки поит... И величье земли полководцев У народных истоков стоит. Мы проходим Истории версты Сквозь огонь героических дат, Различая на маршальских звездах Отсвет славы советских солдат. У солдата Солдатское право На тебя, дорогая земля, На забвенье, На подвиг и славу И на Вечный огонь у Кремля. Полководцы во славе и силе Легендарных и нынешних дней, Безымянным солдатам России Вы обязаны славой своей. Ваша слава, она безупречна, Безмятежно ясна и чиста, Как солдатского подвига вечность, Как бессмертных небес высота. Берегите ее, полководцы, Как огонь У подножья Кремля... Родничок Наполняет колодцы И бежит в твои реки, Земля!

1969

МЫС КАЛИАКРИ

Георгию Джагарову

Метеорит легко сгорел... Не так ли И я сгорю когда-нибудь дотла? Не спит маяк на мысе Калиакри, Бесшумные Вращая Зеркала. Прибой спокоен. Ровен звон цикады. Чуть видимый, мерцает пароход. И до того чистя, Легка прохлада, Что на душе ни грусти, Ни забот. Вот так бы и стоял Над звездным морем, Глядел бы вдаль, не видя ничего, Навек забыв, Что есть на свете горе, Печаль земли И жизни торжество. Вот так бы и молчал, Дыша покоем... А там вдали, В краю моих отцов, Стоит изба над малою рекою Лицом к закату И к заре лицом. Она спокойна Мудростью крестьянской. Неторопливой жизнью на земле, Привыкшая К былому постоянству. Рожденному в доверчивом тепле. А постоянство — В беспокойной речке, В колодезном привычном журавле И в том сверчке За теплой русской печкой, За самой доброй печкой На земле... И стала тишина невыносима. И сердце Стало биться тяжело: Ведь той избе Я не успел спасибо Сказать за то привычное тепло. Видения проходят дорогие — Мостки, телеги, избы и плетни. Берет за сердце Приступ ностальгии, Неизлечимой даже в наши дни. Болгария! Прости тоску по дому, По тем речным, неярким берегам, Где рвутся крыши, Крытые соломой, Навстречу золоченым облакам. Уеду я, Коль сердце бьется нА крик, И буду помнить: Тишина была, Горел маяк на мысе Калиакри, Бесшумные Вращая Зеркала.

1969

НА ЧУЖБИНЕ

Ты успокойся, сердце, Погоди, Еще не все мои дороги пройдены... Идут на Родине холодные дожди. Холодные дожди идут На Родине. Там от дороги мокрой в стороне Пестреет стадо В черном редколесье. Тетерева чернеют на стерне, Грустны их незатейливые песни. Молчит стожок. Сорока на шестке Унылым треском оглашает осень. Забытой краской лета Вдалеке Сквозь синь дождя Проглядывает озимь. В пустых скворешнях Ветерки гудят. Идут дожди, по крышам барабаня. И окна запотевшие Глядят На мир унылой зеленью герани. Машинам не проехать, не пройти. Надежда на коня да на телегу. Идут дожди. Холодные дожди. На мокрый грунт легко ложиться снегу. Он выпадет однажды поутру И, новым светом озарив просторы, Сверкнет Под стать гусиному перу И ляжет На поля и косогоры. Снежки, салазки, легкие коньки, И розвальни, и сани замелькают. И задымят под снегом родники, Теплом земли родимой истекая. О сердце! Не боли в моей груди, Веди себя спокойнее и тише. За тыщи верст Я чутким сердцем слышу: Идут на Родине холодные дожди.

1969

СОЛНЕЧНОЕ ЗАТМЕНИЕ

Анатолию Иванову

До школы еще, давно, Я помню, открытие сделал — Простое, как дважды два. И был им тогда потрясен. Бесхитростно я решил. Что если растут деревья, Картошка и лен рожают, То это от солнца все. От солнца и день встает, И лен зацветает в поле, И в речке вода теплей Становится от него. Как видите, я свершил Открытье невесть какое. И властно меня поля К себе поманили вдруг. Куда ни посмотришь — рожь Свободно ветра качают. И жаворонки дрожат, Невидимые глазам. А я, потрясенный, гляжу До боли, до слез на солнце. И сердце мое к нему Переполняет любовь... «Спасибо за хлеб! — шепчу, — О солнышко золотое. Не дай сироту в обиду, Будь матерью и отцом. Я буду верить в тебя, Как бабушка верит в бога, Ты только нам хлеб роди И в холод обогревай». И тихо моим словам Внимало оно. И в мире Светлей, чем обычно, было От солнечной доброты. Куда ни посмотришь — рожь. Куда ни посмотришь — солнце, От слез на моих ладонях До странствующих облаков... И ночью, когда оно Дремало за темным лесом, Я все еще с ним говорил, Как с самым живым существом. И долго не мог уснуть: Опять поднималось солнце От слез на моих ладонях До странствующих облаков. Шли годы... И день за днем Скользило по небу Солнце! И в пасмурную погоду Я слышал его тепло. Однажды, уже в Москве, Учитель сказал, Что скоро Затмение солнца будет И можно Увидеть его. — Такое бывает редко! — Добавил. И, чиркнув спичкой, До черноты закоптил он Обычный осколок стекла. Затмение я пережил. Но было, однако, больно На солнце глядеть Сквозь копоть, Сквозь грязный осколок стекла. Потом я из книг узнал, Что солнце Имеет пятна. Чем дальше, Тем больше пятен И тем холоднее оно. И грустно мне оттого, Что мир объяснен Торопливо, Что внуков моих с колыбели Лишат удивленья, А мне Уже не вернут глаза, Которыми я впервые На солнце глядел, не зная, Что пятна на нем видны!

1969

* * *

Л. М. Леонову

Что делать! Так уж повелось издревле, Что мы, за неименьем своего, Всю жизнь Берем дыханье у деревьев, Взамен им не давая ничего. Мы жалобу родных берез не слышим, Не слышим даже стука топора. Мы просто дышим, Дышим, Дышим, Дышим! Сегодня — тяжелее, чем вчера. Нам суждено Всю жизнь страдать одышкой. Природа мстит за панибратство с ней... А в чем, скажите, виноват сынишка? Ему дышать Во много раз трудней. Над ним навис тяжелым камнем город, Где воробьи как галька у ручья. Он с детства знает Кислородный голод, С которым в детстве Незнаком был я. Сиротское, босое, озорное, — Минуло детство, словно дождь косой. Лишь радуга Дугою расписною Качнулась над ушедшею грозой. Мелеют реки, умирают ели, Березы скудно сеют семена. Российские деревни поредели — Тому виной война и не война. Но все же к людям Тянутся деревья, Свои дары не пряча на засов. И дышит город Воздухом деревни, Дыханием еще живых лесов. Природа так же думает о сыне. А сыновья, Приняв ее дары, В берестяную летопись России, Не думая, вписали топоры. И потому Не голубые росы, А горькие слезинки На ветвях. Ночами плачут белые березы Не о себе, О наших сыновьях. Как будто знают, Что сегодня людям Вопрос, Но и ответ необходим: Чьим воздухом живем? Чей хлеб едим? Что с внуками и с правнуками будет?

1970

МОИ ПОЭТЫ

Сколько солнца и света, Сколько чистой любви У российских поэтов Клокотало в крови. Был любой неподсуден. Что им времени суд, Если нынче Их судьбы Правду века несут! Как дожди золотые, Как колосья в пыли, Все поэты России По России прошли. Кто купался в рассветах, Кто страдал от оков. Всяко жили поэты — Боль и радость веков. Не кичились гусарством, Кто — в нужде, кто — в борьбе. Их заморские царства Не манили к себе. Не спешили набраться За морями ума, Славя вечное братство, Славя правды грома. Все земные невзгоды, Все нелегкие дни Неизменно С народом Разделяли они. За напев величавый, За размашистый стих Кто величье, Кто славу, Как опалу, постиг. Как бы ни было худо, Но в конце-то концов Не отыщешь иуду Средь русских певцов. Курбский не был воспетым. (Не прощалось вины!) Так и жили поэты — Патриоты страны. Что, казалось бы, проще: Есть богатство, покой, Но Сенатская площадь Как набат над рекой. Тень певцов — в казематах И в глухих рудниках. Кровь — на стылых закатах, На холодных снегах. Их земную дорогу Охраняют века Черной речки тревога И печаль Машука. Умирали рассветы, Были ночи глухи. Уходили поэты, Оставляя стихи. Строки, вечно живые, Были с нами, Когда Над полями России Нависала беда. И тогда Полновесней Становились они. Как булыжники Пресни В незабвенные дни. Стали песни сражаться, Не прошли стороной По дорогам гражданской И Отечественной... И в размахе работы Настоящего дня В бой идут патриоты, Тем поэтам родня. Не в погоне за славой, Как и в давние дни, Воспевают державу Бескорыстно они. Верят верою сильной, Что с годами далась, В вечный полдень России И в Советскую власть!

1970

* * *

Все дальше от деревни ухожу, Но, уходя, Я чувствую и знаю: Чем дальше, тем сильнее дорожу Тобою, сторона моя родная. Чем дальше, Тем дороже мне покос, Что справедливо праздником казался. Чем дальше я, Тем ближе мне погост, Что вечно над деревней возвышался. Я не о смерти. Рано мне о ней, Хотя, как говорится — все бывает! И тишина на родине моей К спокойствию и мудрости взывает. На том погосте Спит моя родня. Она знакома мне по фотоснимкам. Не будь ее, и не было б меня, Идущего с тревогою в обнимку. В моей деревне родственников нет. Кто по войне, Кто по нужде простился С родной землей, которой краше нет, Где ты родился, Только не сгодился... Чем дальше от деревни ухожу, Тем четче память, Тем сильней тревога: А так ли жил, А тем ли дорожу, А правильно ли выбрана дорога? Все правильно! Я славлю белый свет, Где радуются, любят и страдают. Читатель говорит, что я поэт. И критики ругают, Но читают. Я воздухом Отечества дышу. Служу ему своим нехитрым словом. Вот только От деревни ухожу, Но я вернусь к ней непременно Снова. Когда-нибудь Вернусь к ней навсегда. И это будет буднично и просто, Лишь с неба молча Упадет звезда На свежий холм у древнего погоста.