Знакомая дорога убегает Через поля, где убрана пшеница, Где, невесомость в небе постигая, Парит Почти невидимая птица. И — тишина. И — ничего живого. Лишь я да эта птица надо мною. Пред тишиной Теряет силу слово, Нагруженное звонкой тишиною. И я молчал. И только думал: Мне бы, Подобно птице, Плыть и плыть часами Над тишиною скошенного хлеба Под вечно молодыми небесами.
1970
ДВА СОЛНЦА
Два солнца каждому дано. Сумей не проглядеть
второе. Ему за жизненной горою Дремать до срока Суждено. Сумей В мельканье трудных лет, Что без конца бегут куда-то, Не проглядеть его рассвет, Чтоб не познать Его заката. Его восход увидел я Сквозь проглянувшее оконце. Любимая! Судьба моя, Мое второе в жизни солнце. Одно желание в груди: Пусть будет вечным день восхода. Свети! И в непогодь свети, Как светишь в ясную погоду. В мельканье дней, В мельканье лет, В беде и в радости С годами Я не растрачу этот свет, Чтоб ночь не встала между нами. Два солнца каждому дано. Издревле так уж мир устроен. Одно — Глядит в мое окно, И в душу мне глядит — Второе.
1970
ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ
Памяти А. А. Коваленкова
Я помню сожженные села И после победного дня Пустую, Холодную школу, Где четверо, кроме меня. Где нам однорукий учитель Рассказывал про Сталинград... Я помню Поношенный китель И пятна — следы от наград. Он жил одиноко, при школе. И в класс приходил налегке. И медленно Левой рукою Слова Выводил На доске. Мелок под рукою крошился. Учитель не мог нам сказать, Что заново с нами Учился Умению ровно писать. Ему мы во всем подражали, Таков был ребячий закон. И пусть мы неровно писали. Зато мы писали как он. Зато из рассказов недлинных Под шорох осенней листвы Мы знали Про взятье Берлина И про оборону Москвы. В том самом году сорок пятом Он как-то однажды сказал: — Любите Отчизну, ребята. — И вдаль, за окно, указал. Дымок от землянок лучился Жестокой печалью земли. — Все это, ребята, Отчизна. Ее мы в бою сберегли... И слово заветное это Я множество раз выводил. И столько душевного света Я в буквах его находил. А после — Поношенный китель Я помню, как злую судьбу. Лежал в нем Мой первый учитель В некрашеном светлом гробу. Ушел, говорили, до срока, Все беды теперь — позади. Рука его Так одиноко Лежала на впалой груди! И женщины громко рыдали. И помню, как кто-то сказал: — Медалей-то, бабы, медалей! Ить он никогда не казал... Могилу землей закидали. И после В военкомат Огромную пригоршню сдали Достойных солдата наград. Мой первый учитель! Не вправе Забыть о тебе никогда. Пусть жил ты и умер — не в славе, Ты с нами идешь сквозь года. Тебе я обязан тем кровным, Тем чувством, что ровня судьбе. И почерком этим неровным Я тоже обязан тебе. Тебе я обязан Всем чистым, Всем светлым, Что есть на земле, И думой о судьбах Отчизны, Что нес ты на светлом челе!
1971
* * *
На заре рассветные озера Голубого неба голубей. И летят в извечные просторы Голубые
стаи голубей. Ласковая родина, Россия! Сердце беспокойное Навек Голубые ливни оросили, Спеленали ленты синих рек. Синева, голубизна сквозная... И глухой осеннею порой Все равно Других краев не знаю, Где бы я дышал голубизной. И сквозь тучи — Синий полдень вижу. Вижу синь реки сквозь толщу льда. С каждым годом Я к России ближе, Как к земле падучая звезда. Кланяюсь земному тяготенью, Тяготенью к свету и заре, К тем березам с голубою тенью, К синим травам в росном серебре; К голубым глазам моей любимой, К чистоте отеческой земли, К голубям, Что пролетели мимо, Синей тенью промелькнув вдали.
1971
ОДИН ДЕНЬ
Мы помнить многое должны. И в памяти моей Остался черный день войны — Один из многих дней. Бомбежки огненный прибой Затих. И сквозь огонь Я помню, как шагал — Слепой, Прижав к виску ладонь. Выл репродуктор на углу. Оповещал: «Отбой». А он По битому стеклу Шел босиком — Слепой! Как вспомню, высказать нельзя. И промолчать нельзя. Безумно синие глаза, Во все лицо — глаза! Глаза. Глаза. Одни глаза. Одни — на целый свет. В них боль жила. Жила гроза — В глазах, Где света нет. Что стало с ним — не знаю я... Иные годы, дни... А что, как и судьба моя Его судьбе сродни? А что, как выпадут года, Похожие на те. Когда — По всей земле беда И солнце — в темноте? А что, как мне Сквозь боль веков, Сквозь вечной ночи мглу Идти придется Босиком По битому стеклу?
1971
* * *
Мир полон звуков И противоречий. И мир, в конечном счете, очень прост... Влюбленного взволнованные речи. И уходящий в горизонт погост. Рожденье. Смерть. Как все это обычно! Молчание И крик в ночи глухой. Большой пожар И крохотная спичка. Солдат в бою. И пахарь за сохой. Все в этой жизни просто. Объяснимо. И надобно ее не усложнять. А усложнишь, она — промчится мимо, И поздно будет время нагонять... Я не терплю, когда вокруг лукавят, Боятся сущность показать свою. И, брошенный в кого-то подло Камень — Всегда на душу падает мою. И я бываю в этой жизни слабым. Но и тогда Я верю все равно, Что подлость — наказуемой должна быть И высоко добро вознесено. Да, мир не прост. Хотя не очень сложен. Да, мир велик. Хотя и очень мал. Я с каждым годом подхожу все строже К тому, чем раньше сердце занимал. Пусть я в бою за Родину не дрался, Случись беда — и я не отвернусь. И если раньше я в любви ей клялся, То нынче В вечной верности клянусь. И, упрощая сложности земные, О Родина, одной тобой дышу. Я твой солдат и пахарь твой поныне, — Что повелишь, то я и совершу. Не отвернусь! Ты слышишь ли, родная? В беде и в счастье — навсегда с тобой. Не веря в сложность, жизнь не усложняя, Мне жить твоею сложною судьбой. Я подавлю в себе любую слабость, Поскольку верить мне тобой дано, Что подлость — наказуема должна быть И высоко добро вознесено!