Два соперника

Въ отворенную дверь балкона слышался мужской возгласъ:

— Безъ трехъ! Вотъ такъ подсадили! Сколько-же мы теперь пишемъ?

Раздался и женскій голосъ, кричавшій горничной:

— Феня! Не забудь-же сходить за водкой къ ужину. А то вдь погребокъ запрутъ.

IV

Иванъ Артамонычъ, отецъ и мать Наденьки уже кончали послдній роберъ въ винтъ, когда Наденька вошла въ комнату. Играли они въ первой комнат, выходящей дверямк на балконъ. Дабы попасть въ столовую, Наденька должна была пройти мимо играющихъ. Она отвернулась отъ нихъ, чтобы не показать свои заплаканные глаза, но это было совершенно безполезно, ибо и такъ на нее никто изъ играющихъ не обратилъ вниманія, до того вс были заняты игрой. Въ столовой былъ уже полунакрытъ столъ для ужина. Наденька достала изъ буфета бутылку наливки, поставила ее на столъ и принялась приготовлять салатъ, поливая его масломъ и уксусомъ. Промшивая этотъ салатъ, она думала про Петра Аполлоновича: «Господи, да неужели онъ и въ самомъ дл застрлится, ежели я не выйду за него замужъ! А револьверъ у него есть. Я видла револьверъ. Онъ давалъ его для нашего спектакля, когда мы играли „Купленный Выстрлъ“. Нужны были пистолеты для дуэли, но пистолетовъ не нашлось и мы брали револьверы. Скверный револьверъ, онъ выстрлилъ только посл третьей осчки, но застрлиться-то, я думаю, имъ все таки можно. А пойти за него замужъ я не могу. Ну, какой онъ женихъ! Онъ еще не кончилъ курса, да и въ послдній классъ ему надо передержку держать. Ну, что тутъ будетъ? Ну, какъ я буду?.. И вдругъ еще посл своей смерти оставитъ записку: такъ и такъ, въ смерти моей повинна Надежда такая-то… Узнаютъ папенька съ маменькой… Бда, чистая бда… А какъ онъ вальсъ-то хорошо танцуетъ! Да и мазурку… Николай Михайлычъ конечно лучше его танцуетъ, но вдь тотъ офицеръ, у того шпоры, а изъ статскихъ никто лучше Петра Аполоныча мазурку не танцуетъ».

Наденька думала и сердце ея болзненно сжималось.

«Надо будетъ завтра рано утромъ сбгать къ нимъ на дачу, увидать его и умолять не стрляться, ршила она мысленно. Ну, что-жъ это такое? Съ чего стрляться? Вдь ежели я и выду замужъ за Ивана Артамоныча, я все-таки буду любить Петра Аполоныча. Глупый… Какъ онъ этого не понимаетъ»!

Въ сосдней комнат игроки кончили игру, расчитывались и все еще доспоривали на счетъ какого-то хода.

— Иванъ Артамонычъ! Не любители вы рдьки съ сметаной къ водк? — спрашивала мать Наденьки Ивана Артамоныча. — Надя отлично стругаетъ ее тоненькими ломоточками. Мужъ объдается этой рдькой — и вотъ потому-то я ему по ночамъ ее не даю, но сегодня такой исключительный случай, что вотъ вы въ гостяхъ у насъ…

— Рдька съ сметаной? Охотно помъ… Тмъ боле охотно; что ее будетъ приготовлять молодая хозяйка, — отвчалъ Иванъ Артамонычъ. — А гд же она, кстати?

— Надя! Гд ты? — крикнула мать.

— Я здсь. Я салатъ длаю, — откликнулась двушка изъ столовой.

— Вели, милый другъ, кухарк принести съ ледника рдьку и приготовь ее для Ивана Артамоныча съ сметаной. Много ее сть на ночь я вамъ, Иванъ Артамонычъ, не дамъ, потому мн ваше здоровье дорого, но немножко — попробуйте…

— Мы только по три, четыре ломотка… — сказалъ отецъ Наденьки.

— А теб ужъ и вовсе ничего не дамъ. Нельзя теб… Нашься и потомъ всю ночь у тебя отрыжка. Подавай теб тогда гофманскихъ капель, подавай имбирную лепешку…

— Я, мамочка, чуточку… Ежели Иванъ Артамонычъ четыре кусочка, я только два…

Иванъ Артамонычъ остановился въ дверяхъ столовой, заложилъ руки въ карманы брюкъ, раскачивалъ свое тучное тло и, умильно глядя на Наденьку, говорилъ ей:

— Наказали меня сейчасъ ваши папенька и маменька на три рубля и сорокъ пять копекъ, жестоко наказали.

— Да, да… Ужасно совстно… Какъ будто мы вотъ нарочно на ужинъ эти деньги отъ васъ выиграли, — отвчала мать Наденьки.

— Утшаю себя тмъ въ моемъ проигрыш, что буду сть приготовленіе столь прелестныхъ ручекъ, какъ ваши, Надежда Емельяновна. Говорятъ, салатъ вы приготовляете божественно.

— О, она у меня большая хозяйка. А какъ она тертый зеленый сыръ съ масломъ для бутербродовъ къ чаю приготовляетъ, такъ вс пальчики оближете! — хвалила мать Наденьку и прибавила:- Торопись, душечка, торопись, насчетъ рдьки-то… Иванъ Артамонычъ, поди, страсть какъ проголодался.

— Не скрою, — улыбнулся Иванъ Артамонычъ. — Воздухъ на дач столь расположеннаго ко мн семейства, какъ ваше, очень и очень благотворно повліялъ на мой аппетитъ.

— Такъ не хотите-ли вы, Иванъ Артамонычъ, выпить водочки не дожидаясь ужина и закусить вотъ маринованными грибками… предложила мать Наденьки.

— Да, да… И въ самомъ дл… Пожалуйте, Иванъ Артамонычъ… — подхватилъ отецъ. — Грибки отличные. Надюша сама и собирала ихъ.

— Вовсе даже не сама, отвтила Наденька. — Эти грибы мы у дворничихи купили.

— Врешь, врешь. Тутъ есть и твои грибы. Самые маленькіе это твои! Я какъ сейчасъ помню, что ты ходила гулять въ лсъ къ Катенькой Дымовой и гимназистомъ Летей и принесла ихъ. Пожалуйста не скромничай. Она вотъ все стыдится, Иванъ Артамонычъ, когда говоришь о ея любви къ хозяйству, проговорила мать.

— Зачмъ-же вы такъ, Надежда Емельяновна? Любовь къ хозяйству — вдь это ореолъ двушки. Не хорошо, не хорошо.

Иванъ Артамонычъ опять улыбнулся и погрозилъ Наденьк пальцемъ.

— Я не желаю, чтобы мн приписывали то, чего я не длала, сказала двушка. — Ну, какая я хозяйка! Я хозяйничаю только тогда, когда меня заставляютъ.

— Униженіе паче гордости, сударыня, продолжалъ Иванъ Артамоныть.

— И вдь главное, все вретъ, говорила мать. — Сама-же мн и предложила помариновать грибы. «Маменька, говоритъ, теперь грибовъ много, давайте, говоритъ, помаринуемте банку»… Потомъ сама со мной и грибы чистила, сама укладывала въ банку…

Отецъ Наденьки между тмъ налилъ уже дв рюмки водки, умильно глядлъ на нихъ, потиралъ радостно руки и, обратясь къ Ивану Артамонычу, сказалъ:

— Ну-ка, дорогой гость, пожалуйте…

Иванъ Артамонычъ взялъ рюмку, чокнулся ею съ рюмкой хозяина, хлопнулъ ее на <лобъ, какъ говориться, сдлалъ гримасу и, закусывая грибами, произнесъ:

— Грибы дйствительно божественные и длаютъ большую честь молодой хозяйк. Не зналъ я, Надежда Емельяновна, что у васъ такая склонность къ хозяйству, не зналъ. Знаете, въ нашъ вкъ, когда барышни, что называется, фру-фру и мечтаютъ только о танцахъ и спектакляхъ, очень и очень пріятно видть въ барышн такую склонность. Я въ восторг, прямо говорю, въ восторг. А грибы такъ это вдь и въ Милютиныхъ лавкахъ такихъ не найдешь.

— Иванъ Артамонычъ повторить? взялся за графинъ съ водкой отецъ Наденьки.

— Позвольте… Да вдь мы должны съэкономить себ рюмку, чтобы закусить рдькой, со сметаной, а то ужъ будетъ много, отвчалъ Иванъ Артамонычъ…

— Э, полноте, что за счеты!.. Кушайте.

— Только изъ-за грибковъ, поклонился Иванъ Артамонычъ и проглотилъ вторую рюмку водки.

— Вы маленькія-то шляпочки кушайте, маленькія-то въ сто разъ вкусне, лебезила около него мать Наденьки.

— И большихъ, и маленькихъ полъ, только-бы похвалить лишній разъ молодую хозяйку. Прелесть! Прелесть! Да-съ, а все отъ воспитанія… Оттого, что вы дали вашей дочк такое воспитаніе, отъ котораго она не мудрствуетъ лукаво. А возьмите-ка вы теперь двушку-курсистку, эту изъ такъ называемыхъ ученыхъ-то… Разв она вамъ приготовитъ такіе грибы? Ни за что не приготовитъ, потому, что у ней въ голов не т мечтанія…

— Иванъ Артамонычъ! По третьей?

— Довольно, довольно… Продолжать будемъ, когда за столъ сядемъ, отвчалъ Иванъ Артамонычъ, сунулъ себ въ ротъ еще грибъ и отошелъ отъ стола. Черезъ четверть часа вс сли за ужинъ.

V

— Иванъ Артамонычъ! Рдечки-то пожалуйте. Готова она. Сметана у насъ отличная. Это отъ нашей дворничихи. Прямо на глазахъ нашихъ длается, стало быть, можемъ поручиться, что ужъ тутъ муки не подмшано, предлагала мать Наденьки.