Два соперника

— Прикажете наливать? спрашивалъ отецъ.

— Только разв для того, чтобы попробовать закуску, приготовленную прелестными ручками молодой хозяйки, отвчалъ Иванъ Артамонычъ, бросая умильный взглядъ на Наденьку.

Отъ выпитой водки глаза его сдлались маслянными, на лиц заиграли красныя пятна.

— Восторгъ, восторгъ что такое! говорилъ онъ, прожевывая посл водки ломтики рдьки. — Ахъ, все это домашнее хозяйство я и самъ-бы любилъ, пудами-бы мариновалъ «грибки» и разную рыбку корюшку и ряпушку, но бодливой коров Богъ рогъ не даетъ. Вдовъ и въ дом пустота.

— Иванъ Артамонычъ, да вы еще не стары и все это можете пріобрсть вмст съ молодой хозяйкой. Взгляните на себя въ зеркало — вдь вы еще король, мужчина въ полномъ соку. Такимъ-то крпышамъ только и жениться, такіе-то женихи, я считаю, просто кладъ для невстъ: тутъ и положительность, тутъ и твердыя мысли, расхваливала достоинства гостя мать Наденьки.

— Разсудительность и благоразуміе, поддакнулъ отецъ.

— Такъ-то это такъ, вздохнулъ Иванъ Артамонычъ, опять косясь на Наденьку:- но, къ несчастію, двушки этого не цнятъ.

— Какіе пустяки! Всякая благоразумная двушка оцнитъ, отвчала мать и поправила цвтныя бусы, сбившіяся на ше дочери. — Конечно, у двушекъ другія мечтанія, нравятся больше разныя лакированные, вертлявые фертики, но двушка не выходящая изъ воли родителей, съ помощью ихъ совтовъ, сейчасъ пойметъ, что не съ мечтаніями жить, а съ хорошимъ человкомъ.

— Врно, врно, совершенно врно, снова поддакнулъ отецъ и даже махнулъ рукой, какъ-бы ршая этотъ вопросъ. — Воспитанная въ страх и въ правилахъ дочь всегда…

Онъ не договорилъ и воскликнулъ:

— Иванъ Артамонычъ! Я еще налью… Вы еще не пробовали нашей селедки, а намъ баба-разнощица такія селедки носитъ, что шь и чувствуешь на язык одно масло.

— Эта селедка, папа, не отъ бабы, а изъ мелочной лавочки. Бабьи селедки мы вс съли, замтила дочь.

— Что ты врешь! Десятокъ селедокъ на прошлой недл купили, да чтобы състь! Я налью еще по рюмочк, Иванъ Артамонынъ?

— Нтъ, много, много будетъ, замахалъ тотъ руками, — и такъ ужъ…

— Э, полноте! что за счеты! Подете домой по сырости, такъ водка-то даже необходима.

— Сырости я не боюсь. Я съ семьдесятъ восьмаго года фуфайку ношу.

— Черезъ фуфайку осенью прохватитъ. Я налью.

— Наливай, наливай… Иванъ Артамонычъ долженъ попробовать нашу селедку, сказала мать и сама протянула руку къ графину. — Наливай и мн полъ-рюмки. И я даже съ вами вмст выпью и съ Иваномъ Артамонычемъ чокнусь. Пожалуйте…

— Ну, въ такомъ случа я ужъ не могу отказать, наклонилъ голову Иванъ Артамонычъ, взялся за рюмку, чокнулся съ матерью Наденьки и, тыкая вилкой въ селедку, продолжалъ: — Да-съ… Домъ у меня посл покойницы жены чаша полная, два ледника, по старой привычк, набиваю, а настоящаго хозяйства нтъ. Садъ фруктовый у меня отличный при дом, копаюсь я въ немъ ежедневно для моціона, яблоки по привезеннымъ мной образцамъ сами видите какія въ немъ ростутъ, люблю я, чтобы и вареньице изъ нихъ сварить, и намочить ихъ на зиму вмст съ брусникой, а некому этимъ заняться. Сварила мн кухарка фунтовъ пять клубники, да фунтовъ пять черной смородины, но разв это дло кухарочное и много-ли тутъ десять фунтовъ! Вотъ теперь скоро рябина поспетъ. Конечно, я себ настою четверть водки на рябин, но бьюсь объ закладъ… что пока водка будетъ настаиваться, ее на половину выпьютъ кухаркины гости и водой дольютъ, а оттого, что присмотра нтъ.

— Надо вамъ жениться, надо, подхватилъ отецъ Наденьки.

— Конечно надо, согласился Иванъ Артамонычъ, уже весь красный и лоснящійся отъ пота. — Я даже уже, откровенно говоря, и намтилъ двушку, но въ виду того, что шагъ важный…

— Въ этихъ случаяхъ, Иванъ Артамонычъ, медлить не надо.

— Знаю-съ… Я человкъ ршительный, но также боюсь и отказа… Ныншнія двушки-то ой-ой какія! Кто ихъ знаетъ, что у нихъ въ голов?

— Бьюсь объ закладъ, что вамъ-то ужъ не откажутъ, проговорила мать Наденьки. — Вы женихъ завидный. Во-первыхъ, въ солидномъ чин.

— Статскій… Два года ужъ Статскій…

— Во-вторыхъ…

— Тысячу триста квадратныхъ саженъ земли подъ домомъ и садомъ. Надворныя строенія приносятъ тысячу восемьсотъ пятьдесятъ рублей чистаго дохода, да въ лицевомъ дом самъ живу.

— И какой прелестный домикъ! Словно картинка! Улица тихая, патріархальная. И замтьте, воздухъ какой на Петербургской сторон! Немножко далеконько отъ центра, но вдь у васъ свои лошади. Да и помстительный какой вашъ домъ, ежели съ виду судить…

— Я былъ у Ивана Артамоныча. — Комнаты хоть балы давай… сказалъ отецъ Наденьки.

— Еще-бы, подхватилъ Иванъ Артамонычъ. — Пять комнатъ внизу и дв въ мезонин. Всего семь комнатъ. А куда мн семь комнатъ одному?

— Хозяйку, хозяйку… Тутъ и разсуждать нечего.

— Именно хозяйку. Вдь вотъ по весн я настоялъ четвертушку водки на черносмородинныхъ почкахъ. Пьешь и чувствуешь, что во рту у тебя садъ.

— Водка на черносмородинныхъ почкахъ — это одинъ восторгъ! восхищался отецъ.

— Вообразите, а у меня то ее и разбили. Поставилъ я ее на окн, чтобы она стояла на солнц… Прізжаю домой изъ должности — кухарка показываетъ и говоритъ: «кошка»…

— Врно, врно. Присмотра нтъ. А будь жена — все это какъ слдуетъ… Простите, Иванъ Артамонычъ у васъ Станиславъ на ше или Анна?

— Станиславъ на ше и Анна въ петлиц.

— Ну, чего-жъ еще! И это въ сорокъ-то небольшимъ лтъ.

— Побольше, побольше… Скрывать года не намренъ. Но бодръ, свжъ и чувствую даже какъ-бы юность.

— Никто вамъ даже и сорока-то лтъ на видъ не дастъ.

— Отпусти я бороду, такъ казался-бы старше, но откровенно говоря, я нахожу даже развлеченіе, когда бреюсь. Наполнять утро нечмъ — вотъ я не торопясь горячей воды…

— Жениться, жениться… Емельянъ Васильичъ, налей Ивану Артамонычу еще рюмку наливки, а я ему положу еще полъ-цыпленка.

— Будетъ-съ.

— Кушайте. Наденька этихъ цыплятъ сама и кормила. Да вотъ салатцу Наденькинаго приготовленія. Въ разговорахъ-то мы объ салат и забыли.

— Только ужъ разв изъ-за салата, приготовленнаго Надеждой Емельяновной. Вы говорите: жениться… Давно собираюсь… Въ іюн, долженъ сказать, я и намтилъ себ вдову одну, но Богъ спасъ. Такая оказалась…

— Что вдова! Вдовы вертячки! Ужъ ежели вдова понюхала воли, то въ рдкихъ случаяхъ толкъ бываетъ, сказала мать Наденьки. — Вамъ двушку надо, двушку изъ хорошаго семейства, скромную, выросшую подъ присмотромъ родителей…

— Именно-съ… Потому что у меня отъ покойницы жены и великолпная лисья ротонда, крытая бархатомъ осталась, пальто съ куньимъ воротникомъ… Брилліантовая нитка, брилліантовый браслетъ, серьги, такъ брилліанты, честное слово, по горошин. Я вдь ее, покойницу, изъ богатаго купеческаго дома взялъ. Умерла — духовную мн… Серебра у меня столоваго…

— Эдакое богатство! Да конечно-же, тутъ и думать нечего, чтобы вдовымъ жить! воскликнула мать.

— Божьяго милосердія въ серебр, такъ въ каждой комнат… хвастался совсмъ уже опьянвшій Иванъ Артамонычъ.