Дверь

Сто пятьдесят километров от церкви до монастыря Иван прошел пешком, повторяя единственную молитву, которую буквально вбила в него бабка, – «Отче наш».

Он упросил взять его трудником в монастырь. Через полтора года жизни в обители очень медленно, сам не замечая изменений, Иван стал другим человеком. Постоянный физический труд, простая монастырская пища, аскетичные условия и приобщение к религиозной жизни постепенно преобразили его.

Первые месяцы было очень тяжело. Постоянно хотелось выпить, разные мысли лезли в голову, особенно о том, как можно было обокрасть монастырь, ведь в храме, да и в административном здании было достаточно ценных вещей.

Сначала он искренне расстраивался и считал, что он неисправим, что быть вором – его судьба, а потом стал замечать, что мысли эти будто бы и не его собственные, а приходят со стороны, словно кто-то нашептывает их ему в минуты слабости, особенно, когда хотелось выпить или курить.

Он действительно испугался и обратился за советом к старцу Алипе. Этот иеромонах – весь его образ, манера говорить и вести себя с окружающими – с первой встречи в монастыре произвел на Ивана неизгладимое впечатление.

Именно так он и представлял себе монаха, а еще почему-то появилось ощущение, что он очень давно знает Алипу, хотя видел его впервые. Да и Алипа сразу расположился к новому труднику, всегда тепло приветствовал его при встрече.

И в этот раз, когда Иван обратился за советом, он внимательно выслушал его путанный, несвязный рассказ и соображения о том, что с ним происходит. Немного подумав, Алипа сказал:

– В этом нет ничего необычного, друг мой. Если ты хочешь стать монахом, то должен быть готов, к тому, что эта борьба в твоей душе, в твоем сознании, в твоем сердце продолжится и будет постепенно нарастать.

– Борьба с чем? – не понял Иван.

– С Дьяволом, – просто ответил Алипа и, видя удивление трудника, добавил, – А ты думал, что все это сказки? Ты ступаешь на опасный путь, путь воина христова, а врагов десятки и сотни тысяч – бесов, которым будет приказано ежесекундно искушать, пытаясь сокрушить тебя и таких, как ты. Так что подумай, действительно ли ты хочешь такой судьбы? Только представь: перед тобой будет целое море бесов, а позади весь этот несчастный мир, и, как в песне поется, нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть.

Алипа немного помолчал, а затем с улыбкой подмигнул и добавил:

– Особенно, учитывая твое боевое прошлое.

Иван был поражен. Никому в монастыре он не рассказывал о своей судьбе, боясь того, что его сразу выгонят. Никаких наколок на видимых частях тела у него не было, да и за поведением своим он следил. Ему казалось, что ни жестом, ни словом – ничем он не выдал своего воровского нутра.

Старец же говорил с ним так, будто знал о нем все.

– А за душу убиенного тобой молиться тебе всю жизнь придется, – продолжил старец серьезным голосом, – а то, что иноверец он, так это ничего. Господь всех любит и всех привечает.

Иван был ошеломлен. Побледнев, он молча попросил благословения и вышел из кельи Алипы.

Через год жизни в монастыре, избавившись даже от мыслей о том, чтобы выпить или закурить, Иван решил открыться настоятелю. Конечно, он страшился, что тот выгонит из обители, но сердце подсказывало, что дальше молчать нельзя. Он все честно рассказал и просил о том, чтобы когда-нибудь в будущем ему позволили стать монахом.

Отец наместник Филарет, к удивлению Ивана, не только не прогнал его прочь, а достаточно долго проговорил с ним, несмотря на свою занятость, и дал много дельных советов для жизни в монастыре, как бытовой, так и духовной. Лишь в конце, посуровев и смерив Ивана своим тяжелым, буравящим взглядом, спросил:

– Не от тюрьмы ли бежишь к нам или от знакомых своих старых?

– Нет, отче! – искренне и твердо ответил Иван.

– Смотри, тут тебе иногда в стократ хуже тюрьмы будет. Я прослежу! – погрозил он пальцем и, благословив, отослал продолжать работу.

Темные волосы, черные с обильной проседью борода и усы, морщинистое лицо, веки, чуть припухшие от постоянного недосыпания, белки больших небесно-голубых глаз с красными, как будто трещинки, прожилками – так сейчас выглядел схимонах Кифа. Ни во внешнем облике, ни во внутреннем его состоянии не было больше ничего общего с тем человеком, который четырнадцать лет назад пришел в обитель. Настолько жизнь в монастыре изменила и перестроила все его существо.

Иногда, обычно около трех утра, его будто кто-то будил, и тогда, даже если лег час или два назад, Кифа вставал и начинал молиться.

Он давно уже понял, что судьба, беспощадно бившая и мотавшая его всю его икчемную жизнь, пощадила Ивана лишь потому, что Иван должен был превратиться в Кифу, а Господу были угодны его молитвы, и именно они дают ему шанс на спасение.

Молясь, он всегда начинал поминать про себя того убитого им чеченца, тех, кого ранил, у кого украл, всех тех, кому причинил вред и принес зло. Затем он молился за свою бывшую жену и сына, почему-то Кифа был уверен, что где-то далеко живет его сын, не видевший его ни разу, но от этого не перестающий быть его сыном – его плотью и кровью.

После принимался он молить Бога за Святую церковь, Патриарха и весь священный чин, за руководство страны, за братию и всех, кто населял монастырь, а также всех людей, живущих в России, затем он молился за всех православных христиан и далее – за всех людей, нуждавшихся в помощи.

Часто, когда он молился, перед глазами возникали образы плачущих детей и горящей иконы. Тогда Кифа, страдая, чувствуя их боль и страх, ощущая, что где-то в огромном мире в эти минуты свершается злодеяние, обращенное против слабых, удесятерял свои усилия и продолжал молиться усерднее, наполняя молитву всей своей любовью, всей своей горячей верой и состраданием, искренней заботой и желанием помочь.

Исполненный благоговейного страха, он просил Господа обратить внимание на страждущих и волей своей, вмешавшись в дела земные, облегчить их судьбу. Так он продолжал усердно молить Творца до тех пор, пока на душе не становилось спокойно и слезы умиления не начинали течь по щекам. Тогда сердце его наполнялось благостной спокойной и светлой радостью, он понимал, что Господь услышал его, и с этими детьми теперь все будет в порядке. Он продолжал молиться и вновь видел страждущих, гонимых, невинно убиенных, и вновь с большим усердием становился на колени. И вновь все эти лица, искаженные болью и страданием, проплывали перед его внутренним взором уже умиротворенные, утешенные, находясь в безопасности, – больше ничего им не угрожало.

Те же, кто погиб, немедленно возносились наверх, за пределы различаемого взором Кифы. А он, молясь и вновь слыша отклик в сердце, в душе своей, заново наполнялся радостью и любовью.

Часто Кифа, страшась, что он впал в прелесть, обращался к своему духовнику Алипе, но тот раз за разом наставлял свое духовное чадо продолжать свое молитвенное правило, стараться не отступать от него. Он говорил, что ему, через его внутренний взор указывают именно на тех, кто больше всего сейчас нуждается в молитвенной помощи, и именно в этом задача Кифы – не пропустить ни одного, за всех помолиться. Что это не только дар, но и громадная ответственность.