Джейк

Жан держит прибор на руках, и тот, кажется, выключается снова, как выключался после трубки с питанием. Ремидос даже не надеется, что он сломался, уже – нет. Не Жан – ни в коем случае не Жан – должен предложить что-нибудь.

Она говорит, и слышит как не свой голос:

– Нужно сделать ему место. Думаю, лучше всего будет соединить капсулы для сна и регенерации. Оно органическое, если правильно распределить нагрузку, это будет лучшим вариантом для его поддержания. Оно должно хотя бы функционировать. Гонзало, сделаешь расчеты?

Гонзало кивает – коротко, не отрывая глаз от прибора.

– Дхавал, спроектируешь, как лучше соединить капсулы?

Дхавал кивает тоже, не задумываясь, это легкая для него задача.

Жан добавляет, одобряя:

– Касим, выдели все необходимые ресурсы.

Они соглашаются, пока Ремидос не сказала самое главное и неприятное о его новом месте.

– Нужно разместить его в нашей спальне, – признает она неохотно.

Запястья загораются отчетливо красным у всех, даже у Жана.

Самое неправильное, что может быть – делать что-либо против человеческой воли.

Разум переставляет капсулу с прибором, пока они спят.

4.

Чи пытается демонтировать капсулу с прибором днём – после завтрака, до собрания, когда каждый из них должен готовиться к обсуждению и собирать аргументы. Ремидос застает его случайно, когда возвращается в спальню за своими расчетами. Чи орудует ломом – наверное, взял в лаборатории Дхавала, только у него остались такие грубые приборы – Чи выдирает из пола капсулу сам. Пол покрыт змеящимися трещинами от ударов, уродливыми, но недостаточно глубокими, и капсула покосилась, но совсем немного, тоже недостаточно. Чи даже не замечает её, он поддевает остриё лома под основание капсулы, налегает, и металл скрипит.

Ремидос смотрит на это и не может заставить себя ему помешать.

Манипуляторы толпятся вокруг него – их много, почти с десяток, они жужжат, окружая, но не помогая. Они должны помогать решению человека, как должен Разум. Чи ругается, капсула приподнимается, но его руки не выдерживают напряжения – трещат, ток бегает по запястьям, и он отдергивается, отпуская лом.

Ремидос придется его чинить.

Прибор включается и снова начинает визжать от удара.

Визг этот слышен даже из закрытой капсулы.

Жан приходит меньше, чем через минуту – он велел Разуму докладывать обо всех включениях прибора. Он быстро осматривает Чи его отказавшую руку. На Ремидос он даже не смотрит.

– Это глупо, – говорит Жан укоряющее, но не зло.

Манипуляторы, наконец, приходят в действие, и вкалывают Чи обезболивающее. Другие начинают ездить возле капсулы, устанавливая её правильно, некоторые отъезжают за материалами. Боль – наименьшее наказание, и Жан его не жалеет.

– Собрание уже началось, – добавляет он. – Ждем вас двоих.

Когда они входят, в столовой уже все знают о произошедшем; Разум быстр.

– Не знаю, как вы, а я не хочу умереть от темной материи, – бросает Амун, и вот его голос зол.

Чи не чувствует себя виноватым, он садится на стул, демонстративно бросая на стол сломанную руку.

– Вряд ли ковыряние с куском плоти может это предотвратить.

Ремидос молчит. Она ему не мешала.

– Это слова, – обрывает Жан коротко их обоих, и обращается только к одному из них. – Амун. Расскажи нам о наблюдениях за темной материей.

Амун улыбается, вставая – остро, еле заметно, но Ремидос замечает. Он ведет рукой, раскрывая проекцию, и изображение вспыхивает на стене. Сплошная чернота с редкими светлыми точками.

– Хотите фактов? Ничего нового. Звезды гаснут. Вселенная замерзает. Вселенная расширяется.

Он щелкает пальцами, и Разум высвечивает графики с динамикой – насколько холоднее стала измеряемая Вселенная, насколько меньше в ней звезд. Насколько они дальше.

– В прошлый раз мы так и не поняли, куда пропадает энергия погасших звезд, – напоминает Гонзало. – Принцип сохранения энергии не может не работать.

– Моя единственная гипотеза заключается в том, что и эта энергия поглощается темной материей, – пожимает плечами Амун. – Потому она увеличивается так быстро.

Разум проецирует следующий график: на нем линия темной материи растет рваными, пугающими скачками. Возможно, на каждом его промежуточном пике – погасший гипергигант. Амун поворачивает голову и смотрит на график спокойно, должен был видеть его уже ни раз, и ему нет нужды сгущать краски – каждый из них чувствует и без слов.

– Тёмная материя разрывает нас изнутри. Она не отражает, не поглощает, не испускает ничего, даже света. Её всё больше, но мы по-прежнему не можем поймать её, ни одним прибором.

Даже Жан молчит какое-то время – молчание над столом тяжело, ощутимо.

Молчит, прежде чем добавить:

– Мы можем её только чувствовать. Пока она не разорвет нас окончательно.

Следующий график показывает будущее – его рассчитывал Гонзало, у него выходят лучшие прогрессии из математиков. У них осталось совсем мало времени до того, как темная материя займет больше девяноста восьми процентов Вселенной. Дальше невозможно считать из-за непредсказуемости – на этом сошлись все исследовательские команды.

– Мне нравится, – Амун хмыкает, качая головой от нелепости этой фразы, и поправляется. – Меня интригует этот прибор. Я за то, чтобы с ним работать.

– Мы уже голосовали, – напоминает Касим. – Решение уже принято.

Все поворачивают руки запястьями вверх, у всех они снова желто-оранжевые – неуверенное отрицание – кроме Дхавала и Жана. До сих пор они принимали единогласные решения, хотя бы решения большинства, уже тысячи лет. Они так ни к чему не пришли. Чи всё так же пытался выломать капсулу.

– Оно должно отправиться в космос, – поддерживает Дхавал. – Чем бы это ни было. Важна каждая попытка, каждый шанс, пока не стало поздно. И у меня уже есть пара идей.

– Мы прекрасно знаем, почему.

Неважно, каким цветом горят их запястья, их желания больше не имеют значения, у них нет времени сомневаться. Гонзало кивает, хоть на запястье его оранжевый свет.

– Если понять, что такое темная материя, измерить часть её этим прибором – появится хотя бы шанс. Мы сможем хотя бы пытаться бороться с ней. Хоть что-то.