Джон Леннон, Битлз и... я

С легкой руки Астрид, Джон и Пол вернулись из Гамбурга с новым приобретением в багаже: с фотоаппаратами. Они хотели попытаться в Ливерпуле воспроизвести пасмурные этюды, на которых специализировалась Астрид. Но результат, естественно, не оправдал ожиданий. В «Каверне» они выдавали себя за фотографов-любителей, преследуя скорее эротические цели.

Джон первым сделал фото такого рода. Выбрав одну из фанаток во время дневного концерта, он начала ее уговаривать попозировать ему для нескольких фотографий. Вскоре он уже потчевал нас интимными подробностями.

— Я сделал ее портрет в одних трусах, — хохотал он, — мне все никак не удавалось заставить ее снять лифчик, но в конце концов — хоп! — и готово!

Когда Пол это услышал, его тоже обуяла жажда фотоприключений. После каждого нашего выступления в «Каверне», вооружившись своими аппаратами, они оба пускались на поиски малюток, которые согласились бы сняться. Ни у того, ни у другого не было ни опыта, ни оборудования, чтобы самим печатать снимки, поэтому они доверяли их лабораториям, в которых частенько затемняли самые смачные позы и возвращали только вполне респектабельные фотографии.

Но и на тех, что избегали цензуры, были девочки, девочки и снова девочки… верхом на стуле, показывающие голую ногу или обе, или делающие ласточку, или наполовину раздетые. Одна девушка, по имени Пат, настолько увлеклась, что позировала, совсем как манекенщица, приняв все это всерьез. В отличие от Джона с Полом.

Ни Джордж, ни я не были приверженцами такого времяпрепровождения, хоть и обладали недюжинным сексуальным аппетитом, однако в тесном кругу шумно восхищались их экспериментами. Джон всегда бессовестно хвастался тем, что он «величайший потаскун пред лицом Всевышнего» и был в восторге от иных своих опытов.

— Парни, что за сеанс, это же просто здорово! — говорил он нам. — Я на нем успел побаловаться с двумя девицами, но чтоб ни слова Син!

Случалось, Синтия приходила на Мэтью Стрит во время нашего вечернего концерта в сопровождении одной из тех девиц, с которой Джон забавлялся не далее как в тот же день. Когда девица начинала бросать ему многозначительные взгляды, таинственно улыбаясь, он принимал такой безразличный вид, словно первый раз в жизни ее видел. Или же, если она оказывалась достаточно близко от него, он равнодушно здоровался с ней, боясь, как бы Синтия ничего не проведала.

Не стесняясь подробностей, он нам с жаром описывал свои фотографические сеансы:

— Сначала она просто уселась на табурет. Потом я ее заставил немного приоткрыть ноги, потом еще немного, потом еще. Потом она сняла свитер. Просто сдохнуть можно! Вот это день.

— Но ведь ты же только фотографировал! — издевались мы с Джорджем с невинным видом.

Если лаборатория возвращала ему всего несколько снимков, он без всякого колебания требовал:

— Где остальная часть пленки?

— Сэр, — отвечали ему, — мы не печатаем порнографических фотографий!

— А негативы? — начинал беспокоиться Джон.

— Мы их конфисковали.

— Чертовы лицемеры! — бросал он на прощанье.

Он был уверен, что специалисты фотолаборатории все поголовно — извращенцы, которые теперь, изъяв его бессмертные произведения искусства, онанируют, любуясь на них, где-нибудь на задворках своей лавочки.

— А мне они что вернули? — сокрушался Джон, — какую-то поганую пачку натюрмортов!

Мы с Джорджем продолжали его дразнить:

— Но мы хотим взглянуть на другие снимки, а не на эти.

— Я тоже, будь я проклят! — цедил он сквозь зубы.

Девиц, позировавших будущему Дэвиду Гамильтону, мы тоже не щадили.

— Ну как, вы получили портреты? — спрашивали мы у них, подмигивая.

— Откуда вы знаете?

— Да мы видели пару-другую. Слушай, а ты всегда носишь эти потрясающие черные штанишки?

Все это было совершенно безобидно, ведь девушки прекрасно знали, что «художественные этюды» ни для кого не составляли тайны. Все эти фотопроделки происходили обычно дома у девушек. И я сильно сомневаюсь в том, что ни папа Пола, ни Джонова тетя Мими никогда не давали разрешения снимать у них.

Теперь Леннон обрушивал на публику мощные дозы своего экстравагантного юмора и на концертах, и в печати. Однажды в «Каверне» он так объявил следующую песню нашего репертуара:

— А вот еще один номер Чака Берри, — сказал он, — белого певца родом из Ливерпуля, с кривыми ногами и без гроша за душой!

Некоторые непосвященные зрители с понимающим видом начали покачивать головой, приняв за чистую монету пародию Леннона на великого черного идола, тогда как мы складывались пополам от смеха, потешаясь над их легковерием.

Несколько раз уборщицы клуба тоже заказывали песни.

— Следующая песня — для Эгги, — говорил Джон, — застрявшей ногой в своем ведре!

Он прямо-таки ненавидел объявлять песни обычным образом. Он жонглировал именами артистов, переставлял и изменял их, например, «Чак Винсент» или «Джин Берри», — такого рода имена он всегда произносил с совершенно серьезным видом, однако он редко повторял дважды одну и ту же шутку.

Однажды он объявил, что Боб Вулер — его отец, которого он не видел пятнадцать лет. Кое-кто из завсегдатаев поверили ему на слово, и Вулер, надо отдать ему должное, поддерживал некоторое время игру и, если его расспрашивали по этому поводу, он отвечал, что, мол, так оно и есть. Мало кто знал о том, что Джон действительно не видел своего отца, профессионального моряка Фредди Леннона, около пятнадцати лет. Фредди объявился только после того, как Джон снискал славу, о которой так долго мечтал. Вулер стал жертвой множества розыгрышей со стороны БИТЛЗ. Обыкновенно он тщательно отбирал пластинки для объявления и комментирования, как и полагалось диск-жокею «Каверны», складывая их в стопку в определенном порядке, чтобы потом, разглагольствуя, он мог ставить их, не читая этикеток. Как только он поворачивался к нам спиной, кто-нибудь из нас непременно подменял или перемешивал все его диски. Он это принимал как должное, но старался взять реванш. Обычно он объявлял нас с превеликой помпой, ставя при этом запись фанфар, но иногда мы превращались в «фантастических БИТЛЗ», произнесенных с интонациями Руби Мюррей, [17] поющей «Softly Softly», или еще с какими-нибудь издевательски-сахарными словечками, весьма далекими и от рока, и от торжественных фанфар.

17

Ирландская поп-певица.

В свободное время Леннон непрерывно строчил на клочках бумаги или на обертках странные историйки, составленные из перемешанных обрывков фраз, или рисовал своих кошмарных персонажей с длиннющим носом или животом, расплывшимся от одного конца бумаги до другого. В июле 1961 года его старый приятель Билл Харри, выпускавший поп-газету «Мерси Бит», опубликовал в одном из первых номеров статью, озаглавленную «Краткое изложение истории сомнительного происхождения БИТЛЗ. Перевод с Джона Леннона». Билл никогда не требовал подобной контрибуции, которую он получил, как водится, на обрывке бумаги. В шестом номере от 20 июля 1961 года можно прочесть что-то вроде отчета, написанного в непринужденной и игривой манере нонсенса, о моем вступлении в группу и о катастрофе, которой окончилась наша первая поездка в Гамбург.

Джон писал:

«… Человек с отрезанной бородой спросил: „Хотите поехать в Германию (в Гамбург) и играть там крутой рок для крестьян за деньги?“ Мы ответили, что за деньги мы готовы играть крутое что угодно! Но перед отъездом нам нужно было вырастить барабанщика. Мы вырастили одного в Вест Дерби, в клубе под названием „Некая Касба“, и имя этого несчастья было Пит Бест. Мы его вызвали по телефону: „Алло, Пит, марш в Германию!“ „Есть!“ Ту-ту-у! Через несколько месяцев Питер и Пол (который звался МакАртри, сын Джима МакАртри, своего отца) подожгли „Кино“ (кинотеатр), и немецкая полиция сказала: „Поганые БИТЛЗ, убирайтесь к себе и поджигайте свои английские кинотеатры!“ Ту-ту-у! В результате — полгруппы…»