Джон Леннон, Битлз и... я

Пол опоздал на первую же деловую встречу с Эппи. Джордж позвонил к МакКартни и узнал, что Пол еще принимает ванну.

Брайан был взбешен его наплевательским отношением и, бросив взгляд на часы, гневно сказал:

— Пол очень сильно опаздывает!

— Да, но зато будет очень чистым! — возразил Джордж.

Даже Эппи не смог удержаться от улыбки.

Мало-помалу мы узнавали больше о его жизни, его семье, о том, как его дед, польский эмигрант, приехал в Великобританию; о том, как Брайан был призван в армию на службу, которая должна была продлиться два года, и как по истечении одного года он был освобожден по состоянию здоровья; о всех его надеждах на актерскую карьеру и о его занятиях в Лондонской королевской академии драматического искусства, которую он покинул, разочаровавшись в артистической среде и образе жизни артистов, чтобы вернуться в Ливерпуль и играть роль «наследника фамилии, занятого семейным бизнесом».

Мы знали по слухам о том, что он — гомосексуалист и был замешан в каком-то процессе по этой статье (в то время такие сексуальные наклонности еще преследовались законом в Великобритании). Полагаю, ему не хватало мужества самому выложить нам все начистоту. Но, как бы там ни было, для нас это абсолютно ничего не меняло. Для нас было важно то, что он был преданным нам человеком, которого беспокоило наше будущее.

Он мог стать нашим «билетом в большую жизнь», и поэтому — с великими препирательствами — вы все же согласились изменить наш внешний вид и расстаться со своей «немецкой» одеждой ради более приличных костюмов. Он говорил, что никто, за исключением ближайшего окружения, не примет ни нашего неряшливого вида, ни нашего поведения с девицами (мы вечно флиртовали и заигрывали с ними прямо на сцене), ни того, что мы ели, пили и бесились во время спектакля. Он считал, что нам необходима дисциплина; может быть, Брайан заразился этим во время своего короткого пребывания в армии, но и сам по себе он был склонен к занудству.

Леннон больше всех протестовал против изменения имиджа и высказывал Брайану все, что об этом думал. Но в конце концов мы выполнили все его предписания.

Наши первые сценические костюмы из шерстяной ткани с блеском темно-синего цвета были куплены по случаю премьеры в Ливерпульском Кабаре Клабе; контракт был добыт Эпстайном. Этот клуб был гораздо более шикарным, чем те, что мы посещали, и не имел ничего общего с местами, где мы обычно играли. Леннон был готов поднять мятеж, говоря, что наш новый менеджер старается превратить нас в этаких «маленьких лордов Фаунтлероев».

Когда Джон увидел клуб с его танцевальной площадкой, выложенной разноцветными шашечками, он не выдержал и взорвался:

— Какого черта ты хочешь, чтобы мы играли здесь, со всеми этими дурацкими фиговинами, которыми вся площадка сверкает? — напустился он на Эппи. — Ну прямо настоящие деды-морозы среди всех этих поганых огонечков!

Брайан по обыкновению вспыхнул, стиснув пальцы так, что они побелели.

— Ты можешь только вести нас, — продолжал Джон беспощадно, — но не старайся нас переделать! Люди хотят видеть БИТЛЗ, а это все — это вовсе не БИТЛЗ!

И это была правда. Мы лучше чувствовали себя в своей кожаной одежде, мы любили этот нон-конформистский стиль, а «галстучки-костюмчики» — это для конторских служащих.

Приступы Леннонского гнева не производили эффекта. Во время его словесных атак, Брайан молча страдал, как раненое животное, и кончалось тем, что мы продолжали надевать «галстучки-костюмчики»: четверо добропорядочных молодых людей, выступающих перед добропорядочной публикой, никогда не забывающей о галстуке.

В то время Брайана беспокоило и другое: как бы мы не связались с наркотиками. Ходило много слухов о поп- и джаз-музыкантах, замешанных в историях с травкой, и это его весьма заботило.

— Это — не для БИТЛЗ, — говорил он убежденно, — это нам не подходит.

И в минуты своих лирических порывов, он умолял нас не употреблять допинг.

Наша с Эпстайном дружба продолжала укрепляться в этот переходный период, пока он все больше и больше втягивался в курс дел. Он даже пригласил меня к себе, в шикарный пригород Чайлдуолл, где я встретился с его отцом Гарри и матерью Куини. Я оставался там с добрых полчаса, и обстановка показалась мне очень приятной: я не заметил, чтобы проявляемый ко мне интерес имел иные причины, кроме деловых. Но то, что должно было случиться, случилось.

Было послеобеденное время в «Каверне». Мы выпили с ним вместе по стаканчику, и он спросил, может ли рассчитывать на меня для прогулки на автомобиле этим вечером. БИТЛЗ в тот день не играли, следовательно, я был свободен. Мы сели в его роскошную машину, форд «Зодиак», и по дороге говорили о делах, как обычно бывало у него в офисе.

Мы подъехали уже почти к самому Блэкпулу, когда он сказал мне:

— Я в восторге от вас.

— От меня или от группы? — спросил я, слегка смутившись.

Он дал понять, что желает поговорить обо мне.

Когда мы были уже на окраине города, ситуация прояснилась, яснее не бывает.

— Пит, — сказал он, — тебя не слишком стеснит, если я попрошу тебя провести ночь в отеле вместе со мной?

В тот момент его вопрос совершенно не шокировал меня: я, видимо, не вполне отдавал себе отчет в том, что его предложение имело определенный смысл. Такое со мной случилось впервые. Я просто ответил ему, что предпочел бы вернуться домой, что мы и сделали.

Не было абсолютно никаких ни сцен, ни протестов. По прошествии времени стало ясно, что он хотел дружбы более интимной, но в этом не было ничего непристойного, ничего нездорового, ничего опасного. Его обращение было полно мягкости. Он никогда больше не предлагал мне кататься на машине и не возвращался больше к той же теме. Поездка в Блэкпул и наш разговор были преданы забвению.

Затем Эпстайн бросился на поиски студии грамзаписи, которая помогла бы пробиться его подопечным. Энергия, которую он выказал при решении этой задачи, нас поразила. Как раз перед наступлением Нового, 1962, года благодаря своим связям и положению самого крупного продавца дисков на Северо-Западе, он до того заинтриговал студию «Декка», что она оторвалась от раскапывания лондонских талантов и бросила взгляд на этих БИТЛЗ, которых так любили мерсисайдские фаны.

Полномочным представителем «Декки» являлся некто Майк Смит, молодой парень, разыскивавший артистов для своего шефа, Дика Роу, главы «Артистов и Репертуара» («АиР»), всемогущего филиала гигантской «Декки», записывавшей не только домашнюю продукцию, но и американских знаменитостей. Длинный послужной список Дика включал работу с самыми яркими «звездами», от оркестров до популярных певцов.

Майк Смит набрался храбрости и вступил под своды «Каверны», чтобы встретиться с нами. То, что он услышал, ему понравилось. Вскоре после его возвращения в Лондон «Декка» дала знать, что хочет устроить нам прослушивание. Дата была назначена на 1 января 1962 года. Новый год начинался отлично.

11. Праздники и несчастья

Брайан Эпстайн уже трубил на всех перекрестках:

— Четверо моих парней станут более великими, чем Элвис!

Он повторял это всем и каждому: работникам студий звукозаписи, журналистам, — кто бы ни выказал хотя бы малейшего интереса к этой «потрясающей новости» насчет битловской исключительности. В самом деле, в то время это было просто смешно. Оттеснив Билла Хэйли, Элвис прочно утвердился на своем троне «короля рока». Мир принадлежал ему, и, с нашей точки зрения, трон этот был непоколебим.