Джонсон

А значит, был ничем не лучше того угрюмого субъекта, который, типа, ждал пока она выйдет на свободу и теперь, на правах её парня, иногда приходил к ней поздно вечером, когда все домашние уже спали. Ужинал, тащил её в койку и рано утром уходил на работу. Как он, всерьез, называл свой род занятий. И снова пропадал на несколько долгих дней. И если бы не отсутствие романтизма, по которому она с угрюм-рекой, разливаясь в страсти, так тосковала, безусловно, для легковеса Банана в её плотном жизненном графике (между телевизором, сортиром и кухней) вообще не было бы места. Какой ещё романтизм мог дать ей Угрюмый? На это у него не было ни времени, ни сил, ни потенциала. Ведь он не читал ни поэтов серебряного века, ни футуристов, ни метаметафористов, ни, тем более, конструктивистов. Да и вообще, если честно, читать было впадлу. Как в детстве, мучительно складывая с матерью кубики букв в слова, слова – в предложения, из которых выстраивались воспитателем в саду детей столь сложные для угрюмого мысля, что, как только он пошёл в школу, они последовательно проистекали в такую ошарашивающую всех учеников картину мира, которая им до этого даже и не снилась. Пока Угрюмый откровенно клевал носом, в пол уха слушая учителя.

Лёша же любил бродить иногда с Т.Н. по развалинам былой культуры, которые оставила ему империя после своего повторного краха. И искать в них отголоски того разумного, доброго, вечного… Которым он и сам всё время пытался стать. И порой ему (да и всем вокруг начинало казаться, что у него) это неплохо получалось! Но только – иногда. И Лёша мучительно недопонимал: почему? Через некоторое время он как бы выдыхался. Словно бы вдохновение его внезапно оставляло. С самим собой, этим жутким клоуном – Бананом. Но его это совершенно не устраивало. И он, в принципе, не признавал такого вдохновеника, который как только ты собрался в баню попариться, краснея от возбуждения, а его, гляди, уже и нет. И он искал постоянного вдохновения, как неразменный рубль. Который, сколько его ни трать, постоянно оказывался бы у тебя в кармане. Недоумевая: куда и в какую дыру в кармане кармы пропадает эта «божественная» энергия? На волне которой Лёша ощущал себя натуральным божеством. Круша и воссоздавая ещё более идеально всё и вся на своем пути. Чего бы он тогда ни касался. Превращая буквально любой предмет рассмотрения в настоящее золото высшей пробы! Его души. Давая другим её опробовать – на зубок восприятия.

И не подозревая даже, что её совершенно спокойно можно копить и кристаллизовать дух, фиксируя его в этом состоянии. Читая книги и делясь с другими своими размышлениями о прочитанном. Как делал он это ранее в общении с Дезом. А теперь иногда и – с Т.Н. Не желая признаться даже самому себе, хотя и не раз замечал это, что этому мешают такие примитивные удовольствия как алкоголь, наркотики и редкий секс. И то, в основном, с самим собой. И чем они примитивнее и грубее, тем сильнее ты себя в них кристаллизуешь. Свиваешь гнездо и откладываешь яйца, оставаясь там жить. Поэтому Лёша, в глубине души, и не желал откладывать свои яйца ни с одной из девиц. И вообще грустил иногда о подвиге Петрарки, лишившему их себя ради спокойных занятий поэзией. Но только – иногда. И только грустил. Ведь без них Лёша вообще боялся потерять смысл своей и без того кичливо-незадачливой жизни и действительно покончить с собой. Море и так протяжно звало его в свои холодные объятия без всяких там русалок, постоянно напевая ему одну и туже тягучую песню. И он в каждом рейсе, как зачарованный – своими бедами, регулярно пытался шагнуть за борт.

Но кто-то постоянно мешал ему это сделать. Приободрив или напоив. И изменив восприятие, он искренне недоумевал: отчего у него так срывало ветром черепицу до? Ре. Ми. Си-и… До ремиссии. Сразу же вспоминал все полезные и бесполезные советы, начинал тренировать силу воли, таская гири в воображаемом спортзале, и вообще браться за ум, за книги. А потом, через месяц-два, уже и – за свою. Как всегда, пытаясь в своем ближайшем прошлом найти источник своего настоящего несчастья и «в цвете» с ним поквитаться! Щемить тело с его деструктивными позывами. Меньше есть, пить, спать, дышать… И пореже выходить на палубу. Подышать. Особенно – ночью. Когда можно было «случайно» скользнуть во тьму.

Что и говорить, по началу Лёше откровенно нравилось издеваться над своим вечно стонущем о том, как ему, бедному, тяжело сопливым телом, постоянно противореча его прихотям, на которые оно то и дело пыталось его склонить. А если и исполнить его кажущееся и ему разумным пожелание, то вначале немного подождать, потянуть резину для того, чтобы тело поняло, кто из вас тут главный. А чуть позже… И вовсе забыть о том, что оно там себе хотело, с усмешкой переключившись на решение другого вопроса.

Лёша пристально смотрел в зеркало и не узнавал себя в гриме нытика. Откровенно презирая того, в кого он опять превратился. Постепенно разочаровываясь в тех событиях, что этому предшествовали. А потому и – способствовали. Наблюдая своё прошлое и отслеживая как данные ему события последовательно, ступенька за ступенькой, сводили его всё ниже и ниже. Пока не подводили его к пороговому состоянию, откровенно подталкивая прыгнуть вниз. И пресекал попытки тела снова начинать делать все эти глупости, на которые то и дело толкал его привычный для всех окружающих его людей образ жизни. Наглядно постигая уже, что впереди у этого образа жизни – образ смерти.

Да, Лёша осознавал, что снова становился деструктивен. Как все. А потому и применял эту самую деструктивность тела против её же источника. Буквально заставляя его снова становится позитивным против его же воли. Которое постоянно жаловалось ему, гоняя по лабиринту ума негативные оценки текущих событий и ситуаций, и желало только одного – как можно скорее покончить со всем этим бытовым кошмаром, высокопарно именуемым словом «жизнь». И опять Лёша ощущал себя бароном Мюнхгаузеном, вытаскивающим себя за волосы из болота деструктивного, стремящегося через его же бессознательность поглотить его с головой.

Так что же Лёше мешало сразу же взяться за ум, минуя ночной соблазн одним незаметным для всех движением покончить со всем этим бытовым хаосом? Его отсутствие. Ума. Да, да. Абсолютный вакуум. Который с успехом заменяла его вовлеченность в беличье колесо текущих событий. Пока они не схлопывались в одно итоговое событие. В котором наш герой либо тонул в море, либо… Благодаря случайному появлению на его пути «юного» друга и его заначке, возрождался другим. Ещё более юным, бодрым и свежим. Как морской бриз!

Который снова радостно бил его по щекам крупнокалиберной свежестью, пока он стоял на баке и уверенно смотрел вперед. За очередную попытку от него уйти! Пытаясь доказать Лёше, что он единственный его самый настоящий и беззаветно преданный ему друг!

Ведь Лёша привык всё делать исключительно «из-под палки», с детства не садясь за уроки, пока не получит ремнём по заднице. И между гулянием по улице и выполнением домашних заданий, если это было возможно, всегда выбирал гуляния. Хотя и чувствовал, что кара в виде ремня в руке матери уже висит над ним. Как только она придёт с работы. Постепенно понимая, что у ума – ременной привод. И что тело будет сильнее цепляться за ум только поняв, что одному ему уже ни выжить. Когда оно окончательно выживает из ума. Став торопливым делателем, одержимым своей жизнедеятельностью. Только таким вот образом тело может перестать жить исключительно ради жизненных удовольствий и начать жить по уму и развиваться, совершенствоваться. Вместо того, чтобы и дальше деградировать, как и все окружающие. Становясь всё угрюмей и брутальней.

И поскольку в тот кон ни о какой оседлости толком-то не было и речи, то и сам Банан, сублимируясь в диалогах с Т.Н. о высоком и прекрасном и пониманием прекрасного, сам всё более проникаясь его природой, постепенно превращался в Лёшу. Как его наглядным воплощением – прекрасного. Принца. Её Мечты! Поэтому она постепенно, по мере его трансформации на её изумленно-измененных глазах, и начала в него влюбляться. Непроизвольно подстраиваясь и мутируя вместе с ним в высокое. Чтобы хотя бы отчасти стать столь же совершенной, как и он сам.

– Проблема учёных и всей научной фантастики вообще в том, что умные, как они себя считают, люди переоценивают головной и недооценивают спинной мозг. Проблема экзистенции разрешается не тем, что ты там, себе на уме, думаешь: о том, что вокруг тебя происходит. А в том, что ты со всем этим реально делаешь, адекватно или же с меньшей пользой, чем мог бы, реагируя на происходящие вокруг тебя события. Не просто отвлечённо регистрируя происходящее, но активно вмешиваясь в процесс и внося в него коррективы. Адекватные или нет, это уже другой вопрос.