Эхо тайги

– Она… Она сказала: «Он враг мне».

– Так и сказала? Да, именно так должна была сказать чистая, светлая Вера. Я для нее враг. Но она для меня больше, чем жизнь. Вы увидите ее? Да? Пожалуйста, передайте, что Валерий Ваницкий очень ее любил, и перед смертью вспоминал только о ней. Скажите: мне противны колчаковцы, их звериная ненависть к народу. Порой мне казалось, что мое место с вами. Но нет. Я ни с вами, ни с теми. Те мне противны, а вас я боюсь… Мне вряд ли дожить до утра. Но дело не в этом. Вас зовут Ксения – значит, чужая. Это неправда. После Веры вы мне ближе всех… Красная Армия наступает. Через несколько дней установится новая власть… Вы будете хозяевами жизни. Я даже рад, что так все окончилось. Честное слово… Я очень люблю Веру. Я не молю ее о прощении за тот бесконечно ужасный миг, когда ее терзали, а я стоял у окна. Но пусть она знает: ни часу, ни минуты я не был спокоен после того кошмара. – Глаза Валерия помутнели еще больше. Говорить ему было все труднее, но он продолжал: – Я не хочу умирать. Но может быть лучше, что все так случилось. Я боюсь большевиков, хотя и уважаю… Вряд ли нам по дороге…

9

Гужевая дорога ухаб на ухабе и кошеву кидает, как лодку на шиверах. И лошади устали. Только выдернут кошеву из ухаба, а кошева снова тащит их в сторону.

Справа от дороги густые темные ели, засыпанные снегом до самой макушки. Слева – березы. А за ними железная дорога, Паровозы словно взбесились и ревут непрерывно день и ночь: дорогу, дорогу давай!

Какую дорогу, когда все забито. Железнодорожная колея вагонами, паровозами; гужевая – дровнями, кошевками, розвальнями. Иной паровоз начнет хрипеть и умолкнет. Больше нет пара. Нет дров. Нет воды. Замерз паровоз. Из вагонов высыплют на полотно пассажиры. А сзади подпирает другой состав. Приходится сталкивать под откос и паровоз и вагоны, чтоб расчистить путь.

Ваницкий не спал по-хорошему третью ночь. И Степка не спал. «Где уснешь, если избы в селах по тракту забиты тифозными да теми, у которых пали голодные лошади. Вон их сколько по обочинам в сугробах, протянувших мохнатые ноги.

На рассвете стреляли. Пока далеко. Потом пронеслись на восток верховые. По ногам лошадей били обрубленные постромки. Это артиллеристы обрубила постромки и бросили пушки! Прошел на восток эшелон под флагом Франции. Возможно, в нем Надежда Васильевна? Теперь лошади зачастую обгоняли поезда, но пробиться к ним через снега не было сил. И не отдавать же золото большевикам!»

Ночи… Дни… Какое-то сумасшествие.

«Надо было уехать с французами и бросить золото. Влип, как…» Сравнение не приходило. Давила тупая боль в затылке, висках и очень хотелось спать.

Стрельба приближалась. «Куда деться? Самому не страшно – поменяюсь со Степкой одеждой – и я кучер. Возвращаюсь домой. По лихости, по ухватке, по соленой присказке переплюну любого кучера. Надо будет, надену лыжи и уйду через тайгу, через горы. Но куда деть мешки? Бросить? – Резнула острая боль. – Чтоб достались товарищам? Никогда! Доехать бы до реки. Все золото – в прорубь! Все!» – и успокоился сразу, как человек, у которого вскрыли болевший нарыв.

Согнав лошадей в глубокий снег, торопливо кормили их сеном, соскобленным с земли на месте разграбленного зарода. Лошади фыркали, морщились, но голод поджимал. Ели посоленное черное сено и овес, раздобытый где-то пронырливым Степкой. Жадно хватали снег, обжигались, задирали верхнюю губу, почти прикрывая ею ноздри, и жалобно ржали.

Река появилась неожиданно, ночью. Сани тряхнуло на ухабе. Еще… И кошева на гладкой дороге. Слева железнодорожный мост в два пролета. Прорубь! Аркадий Илларионович чуть не запел от радости. Но его остановила новая мысль: «Высыпай золото в прорубь, дубина стоеросовая, высыпай! Да любой губошлеп черпаком, каким чистят выгребные ямы, соберет твое золото!»

– Стой!

Усталые лошади разом остановились. Лоб горел, хотя на бровях сосульки. Все ближе стрельба.

– Ехать дальше мне некуда… – схватился за пистолет и выругался длинно и смачно. – Себя застрелю, а мешки? Нельзя допустить, чтоб их захватили товарищи…

«Раз, два, три…» – считал, сбивался и снова считал Ваницкий. Рванувшись вперед, схватился за Степкину руку.

– Стой!

– И так, однако, стоим, – невозмутимо ответил Степан. – Поди, давно стоим.

От спокойного голоса Степки Ваницкий пришел в себя. Перед ним белая скатерть застывшей реки. Мост в два пролета. Казарма.

Все виделось плоским и неожиданно ярким. «Болван!» – выругал себя Ваницкий и спокойно сказал:

– Степа, видишь казармы? Вон у моста?

– Вижу.

– Беги, расстарайся насчет ночлега, а мы потихоньку в объезд. Все равно, – нажимал на каждое слово Ваницкий, – дальше лошади не пойдут. Устали. Будем ночевать в казарме, а места не окажется, устроимся во дворе. Беги.

Степка не побежал, а пошел устало, нога за ногу. Ваницкий подождал, пока он скрылся за поворотом, и сразу понукнул лошадей, направил их по реке, от моста. Теперь он свободен. Отъедет подальше в тайгу и закопает мешки. А через год, через два, когда в страну вернется твердая власть, он тоже вернется обратно. Выкопает мешки. И на первый случай, на поправку горных работ, золото окажется очень кстати. Только тогда к черту эсеров, кадетов и всякую нечисть… Наступит, наконец, золотая пора. Никаких забастовок, митингов. Никаких комитетов.

Мечты приятно грели Аркадия Илларионовича. Но он не был бы Ваницким, если бы не умел мыслить трезво. Натешившись радужной картиной, он жестко сказал самому себе: нет! старому не бывать! Как же тогда спасти золото?

Он придержал лошадей, еще раз подумал и решительно повернул к мосту, навстречу бежавшему Степке.

– Э-э, Аркашка! Места не шибко много. У порога спать можно… Куда лошадей гонял?

– Не справился, понесли…

– Куда им нести, еле стоят. Заснул, однако, не ту вожжу дернул.

– Степка, мы не поедем в казарму.

– Пошто не поедем? У порога спать хорошо.

– Потом ночевать придешь, а сейчас садись-ка и погоняй в тайгу. Живо садись! Слышишь, стрельба совсем близко. Лопаты не потерял?

– Без лопаты как можно, – обиделся Степка.

…Место приметное – поляна, бугор, большой раскидистый кедр. От него виден мост через реку и огни водокачки.

Степка заровнял яму, аккуратно засыпал, запорошил ее снегом. Утром люди пойдут, и следа от ямы не будет. Так приказал Аркашка. «Эх, друг Аркашка, зачем столько золота закопал?»

«Запомни, запомни, – твердил про себя Ваницкий, – прямо на мост, под прямым углом станция».

– Степка, там лепешка в мешке, тащи сюда и ружье тащи. Быстрей, быстрей, время не ждет.

Когда Степка вернулся с ружьем и хлебом, Ваницкий подступил к нему:

– Запомни место, где мы с тобой золото закопали. Запомнишь?

– Ха! Через год завяжи глаза – разом найду.

– Еще осмотрись. Внимательно осмотрись. Может, придется не через год, а через два отыскать это место. Может быть, через пять.

– Пять? Ха! Степке не веришь?

– Верю. Вставай сюда. Между нами яма. В ней золото. Берись за ружье.

Степка понял все. Подтянулся, стал выше ростом, снял рукавицы, шапку и взялся одной рукой за приклад, другой за ствол. Ваницкий также. Ружье между ними лежит на руках, параллельно земле.

– Повторяй за мной, – приказал Ваницкий. – Это ружье теперь будет твое.

– Это ружье теперь будет твое.

– Это ружье я дарю тебе, Степка, над могилой, где спрятано золото.

– Это ружье я дарю тебе, Степка, над могилой, где спрятано золото.