Эхо тайги
Шрифт:
– Пусть застрелит тебя это ружье, если ты обманешь Аркашку Ваницкого, если скажешь хоть кому-нибудь про золото.
– Пусть застрелит меня… ружье… – Степка мелко дрожал, – если я обману Аркашку Ванисски, скажу хоть… Марье-то можно?
– И Марье – ни слова, – рубанул Ваницкий,
– И Марье ни слова, – повторил Степка.
– Про это золото.
– Про это золото. Все?
– Нет. Дай твою трубку. Если я пришлю тебе эту трубку, ты покажешь золото. Понял?
– Если ты пришлешь эту трубку? Понял. Тогда покажу.
Ваницкий отдал ружье Степке, затем протянул
– Ешь, повторяй. Пусть хлеб разорвет мне кишки…
– Пусть хлеб… разорвет… мне кишки…
Никогда Степка не давал таких страшных клятв. Казалось, земля ходуном пошла, как трясун на болоте.
– Никому.
– Никому!
– Никогда!
– Никогда!
…Под утро проходил через мост какой-то поезд. Шел тихо. Ваницкий вскочил на платформу.
Степка стоял у казармы. Он хорошо понимал, куда и зачем уехал хитрый Аркашка. Почему вез золото. Почему закопал. От кого. Понимал, что Аркашка вовсе не друг ему! Но сто рублей дарил, и обычай требовал называть его другом.
«Ружье Аркашка дарил. Сказал – пусть застрелит ружье. Я сказал: пусть застрелит ружье. Он сказал: пусть хлеб разорвет мне кишки. Я сказал: пусть хлеб разорвет мне кишки. Какой Степка друг Аркашке? Аркашка на Степку – тьфу. Пусть хлеб разорвет мне кишки… Ай, хитрый Аркашка.
10
Вера ехала в Притаежное по проселочной дороге. Возница утром упросил.
– Тут ближе, и ухабов помене: мало обозов-то проходит по ней. Мы мигом в Притаежном будем… Чайку на перепутъе попьем у дочки – она тут недалеча, на выселках живет. Мужик-от хуторской у нее был, да вот сгинул в войну, царство ему небесное. По ребятенкам я шибко соскучился, давно не видал внучат-то…
Вера охотно согласилась:
– Поедем – раз ближе.
Зимняя дорога!
Скрипит снег под полозьями розвальней, потренькивает колокольчик под дугой, пофыркивает гнедой, неторопливо, как бы играючи, перебирает стройными ногами. Завернувшись в тулуп, Вера смотрит по сторонам, стараясь запомнить синеву покрытых снегом полей, удивительную прозрачность зимнего воздуха, и неестественно четкий рисунок ветвей на фоне чистого неба. Вон мышка-полевка юркнула под снег, оставив после себя бисеринки следов.
К скирде соломы проторена дорога. Зима еще только крещенскими морозами грозит, а у кого-то сено уже подходит к донцу и хозяин стал кормить скотину соломой. Или, быть может, сожгли избу, и он наскоро утепляет баню, покрывая соломой крышу.
Тусклое солнце катилось к закату, вдоль горизонта расцветали неяркие краски зари. И вдруг:
– Караул-ул… На помощь…
Крики неслись с хутора, что чернел вправо от дороги над Выдрихой. Все укутал снег: и землю, и деревья, и горы. Только на островерхой крыше не удержался, скатился с нее, и черепичная крыша резко выделялась над заснеженными деревьями.
– Спаси-и-ите… – молил женский голос.
– Стой, – крикнула Вера вознице и привстала в санях, пытаясь сбросить тяжелый тулуп. – Стой, тебе говорят.
– Сдурела! – Возница уже привстал и, раскрутив над головой концы вожжей, крикнул: –
Пш-ш-е-ел… гра-а-абят… – На сибирских трактах лошади с малых лет после крика «Гра-а-абят…» получают удар кнута и, не дожидаясь повтора, переходят на мах. И сейчас, услышав «пш-шел, грабят», гнедой жеребец рванулся вперед, словно его прижгли раскаленным железом.От толчка Вера упала на дно кошевы и, силясь выбраться из тулупа, кричала вознице:
– Стой, тебе говорят… Неужели криков не слышишь?!
– Слышу – потому и гоню, девонька. Ах ты, господи! Знал, што тут грабители шастают, да вот своих повидать захотелось… Но-о… пш-шел… гра-а-абят…
– Стой! – Вера приподнялась и, схватив за вожжи, что было сил натянула их. – Тпр-р-ру-у!…
– Сдурела! – возница попытался отнять вожжи, но отпрянул, увидев черный зрачок пистолета.
– Стой, тебе говорят, – Вера вылезла из кошевы. – Не вздумай удрать. Найду… Меня знаешь.
Посередине хуторского двора лежал мужчина и тихо стонал. Вера нагнулась к нему, но из дома послышались крика женщин. Поставив браунинг на боевой взвод, Вера решительно распахнула дверь и увидела просторную комнату, тускло освещенную керосиновой лампой. Против дверей, в левом углу, у окна, к столу привязана девочка лет двенадцати. Напротив нее женщина. Волосы ее разметались, глаза широко открыты.
– Помогите… господи… Люди… – кричала женщина, пытаясь порвать ремни. Справа от двери сундук, вокруг ворох вещей. Рядом винтовка. Мужчина роется в сундуке и кричит:
– Должны быть деньги! Должны!… Где они?
Вера отбросила винтовку в сторону н направила браунинг на человека, рывшегося в сундуке.
– Руки вверх, мерзавец!
Когда мародер повернулся к Вере, та отпрянула и чуть не опустила руку с оружием.
– Яким? Быть не может! Мы вас в Притаежном искали…
Яким пьян. На лице и злость и блаженство. Он только что пропустил стаканчик чудесного первача, нашел в сундуке увесистый мешочек с золотом, и если бы еще деньги… Качнувшись, он уселся на край открытого сундука и спросил недовольно:
– Мадам, вы меня, кажется, знаете?
– Линда… Линду спа-а-сите, – истошно кричала женщина у окна.
Вера чуть отступила и крикнула женщине:
– Где ваша Линда? Что с ней случилось?
Ответа не дождалась. Стон донесся из комнаты-боковушки и, отодвинув штору, порог переступила высокая девушка. Кофта и юбка порваны. Серые глаза округлены от ужаса.
– Ма-ама… Ма-ама… – держась за косяк двери, она медленно опустилась на пол.
Мать закричала истошно.
– Линда… Дочка…
Вера не успела разобраться в событиях, оправиться от неожиданной встречи с Якимом, как на пороге боковушка показался мужчина с копной всклокоченных черных волос, с кровоточащими царапинами на лице.
«Это тот самый черноволосый грабитель, на которого столько жаловались хуторяне! Значит, второй – Яким?» – подумала Вера и крикнула:
– Руки вверх! Оба к стене! Стреляю! – и выстрелила чуть выше головы черноволосого. Он бросился на пол и Вера увидела, как из-под сбитого набок черного парика выбились русые волосы. И черная борода сбилась набок.