Эксперт № 43 (2014)

Однако подобные мысли, скорее, все же являются принятием желаемого за действительное. Я сомневаюсь, что вызовы, которые бросает Запад России в связи с Украиной, могут каким-то волшебным образом воплотиться в сценарий, который устроит США. Если будет дальнейшее ухудшение отношений, то выгоду от этого получат не прозападные либералы, а ярые евразийцы. Путин не один из них. Он скорее «вынужденный евразиец», который априори не настроен против ЕС и Запада. Однако не исключено, что если США продолжат нынешнюю линию, то российский президент начнет реализацию такой стратегии, которая исключит фразу «наши западные партнеры» из лексикона российских лидеров на многие годы вперед.

Цена политкорректности

— Вы говорили о политике сдерживания, которая проводится через конфликт теллурократических и талассократических держав. Но можно ли сказать, что Хартлендом стал Китай, а Россия превратилась в Римленд, за который сражаются Китай и морские державы?

— Так можно было бы сказать, если бы Россия продолжила тренд на ослабление, существовавший во время правления Бориса Ельцина. В этом случае ее способность формулировать цели и проводить политику в соответствии со стратегическим замыслом была бы ослаблена, и Россия действительно превратилась бы в объект соперничающих друг с другом политик США и Китая. К счастью, этого не произошло, и налицо очевидная синергия между Россией и Китаем (аналогичная была бы возможна между Россией и Германией, если бы Берлин смог вырваться из когтей атлантического мировоззрения). Комбинация российских ресурсов и пространства, китайского населения и экономической мощи, а также маккиавелистского подхода к сотрудничеству между этими странами может впервые за многие десятилетия придать Хартленду то ключевое значение в мире, о котором говорил Маккиндер сто десять лет назад.

— Но разве у США недостаточно ресурсов и инструментов для того, чтобы предотвратить подобный сценарий?

— Американцам грозит перенапряжение. С одной стороны, они собираются переориентировать свою внешнюю политику на Восточную Азию — об этом Обама заявил еще года два назад во время поездки по региону. Находясь с визитом в Японии, Малайзии, на Филиппинах, он, к удивлению многих, поддержал территориальные претензии этих стран к Китаю. Эскалация же украинского кризиса в долгосрочной перспективе приведет просто к тому, что у США не хватит ресурсов для спасения украинской экономики, обучения и оснащения западноукраинского населения для возвращения стране Новороссии и одновременно для ведения бесконечной войны на Ближнем Востоке и продолжения политики сдерживания Китая. В перспективе это может вызвать серьезный конфликт: например, на Корейском полуострове. Очевидно же, что китайцы не будут безучастно наблюдать за возможным коллапсом северокорейского режима и интеграцией страны в Южную Корею (как в свое время ГДР влилась в ФРГ).

Еще одна проблема Вашингтона в том, что он не осознает невозможности существования глобальной империи с такой деградирующей валютной политикой. Ситуация с нынешними Штатами очень напоминает упадок Испании при Филиппе Втором и его наследниках в конце XVI — начале XVII века. Приток тонн золота и серебра с южноамериканских рудников оказал катастрофическое воздействие на испанскую экономику и способствовал развитию мануфактур, производственного сектора в Германии, Нидерландах и даже в Англии. В Испании он же вызвал инфляцию, которая подорвала экономику страны.

Да, сейчас США благодаря статусу доллара как резервной валюты могут продолжать печатать деньги, но страна, госдолг которой составляет 18 триллионов долларов, а общий долг (если брать в расчет местные власти и администрации) доходит до 100 триллионов, не может держаться долгое время. Особенно если другие страны начнут продавать американские облигации, а доход от продажи новых облигаций станет ниже стоимости обслуживания текущего долга.

— Однако для падения Испании Филиппа нужен рост Англии Елизаветы. Есть ли в нынешнем мире такая Англия и такая Елизавета, которая может бросить вызов Испании?

— В мире очень много недовольных американской политикой, поскольку ее идеологическое обоснование было взято из новой постмодернистской идеи, где доминирует «мнение международного сообщества, ведомого исключительной нацией». Как ни странно, она очень напоминает советскую доктрину Брежнева об ограниченном суверенитете, примененную в 1968 году как оправдание оккупации Чехословакии. Однако разница в том, что доктрина Брежнева касалась только социалистического лагеря и ее действие не распространялось западнее Эльбы. А позиция ведомого США международного сообщества, объединенного общими ценностями, в принципе не ограничена географическими границами, она имеет глобальный характер.

Поэтому недовольные уже объединяются в некую «коллективную Англию». Достаточно вспомнить недавнее газовое соглашение между Россией и Китаем, попытки ряда держав подорвать статус доллара в качестве резервной валюты через взаимную торговлю в национальных валютах, желание стран БРИКС по крайней мере начать замещение связанных с Вашингтоном международных финансовых институтов (например, через создание аналога Всемирного банка). Таким образом, противовес американской гегемонии составит не одна отдельная страна, а некая широкая рыхлая коалиция. Ни о каком формальном военном пакте, конечно, говорить нельзя — у тех же Индии и Китая есть ряд геополитических противоречий, связанных с пограничными территориями. И тем не менее они смогут выработать общий подход к решению совместных проблем.

Однако при этом нужно помнить, что находящиеся в стадии упадка державы начинают вести себя крайне опасно. Так, Испания запустила Армаду и вступила в самоубийственную тридцатилетнюю войну, после которой она занимала в лучшем случае пятое место среди великих держав Европы. Аналогичная история произошла и с Австро-Венгрией: вступив в период упадка, она пошла ва-банк, аннексировав в 1908 году Боснию и Герцеговину, а также выдвинув ультиматум Сербии в 1914-м, после знаменитого убийства в Сараево. Так и американская элита не намерена молча соглашаться с уменьшением роли США, она готова создавать и эскалировать кризисы по всему миру. Очевидно, что как минимум в краткосрочной перспективе у них это будет получаться — посмотрите, например, на украинский сценарий. Они застали российские спецслужбы врасплох (я до сих пор не могу понять, как россияне могли прозевать Майдан и повторить свои же ошибки десятилетней давности). Вашингтону также удалось подорвать экономические связи между Европой и Россией без особого вреда для самого себя. Они создали некий русофобский нарратив на Украине, который до сегодняшнего дня был прерогативой Галиции и не распространялся на Полтаву и Днепропетровск. Люди, которые там себя ощущали украинцами, не обязательно одновременно идентифицировали себя с необандеровским дискурсом западной части страны. Наконец, США возродили НАТО, и сейчас никто не спрашивает, зачем нужен альянс. Конечно же, для противостояния большому плохому медведю на востоке!

Однако проблема в том, что наряду с внешними вызовами американской гегемонии существует и внутренний, от которого так просто не отмахнуться. В последние годы происходит разрыв исторических и культурных связей в американском социуме. Общество атомизируется, превращается в набор расовых и этнических групп, которые живут рядом, но не вместе. Несмотря на идеологическую риторику о «многообразии» и «толерантности», в реальности это ведет к поляризации общества, где идея об общей судьбе и общих ценностях исчезает.

— Почему она исчезает?

— Из-за пресловутой политкорректности. До конца 1960-х, когда старая WASP-элита контролировала большинство институтов в политической, академической и культурной жизни страны, существовала четкая и безусловная политика в отношении иммигрантов: все прибывшие в США переселенцы должны ассимилироваться в общество. В Штатах доминировала идея, что вновь прибывшие должны не только принять концепцию «плавильного котла», но и воспринимать ее как нечто положительное. Однако затем произошли фундаментальные перемены. Борьба за гражданские права в середине 1960-х, иммиграционная реформа, которую начал Линдон Джонсон, — все это бумерангом ударило по традиционному американскому культурному наследию и по идее «плавильного котла».

Деструктивным общественным процессам способствовал и расцвет в ведущих институтах страны идей культурного марксизма. Старая формула существования общества из «пролетариев, которым нечего терять, кроме своих цепей» и «владельцев средств производства, которые экспроприируют добавочную стоимость» была заменена на разделение по признаку расы, пола и ориентации. Таким образом, пролетария заменила одноногая афроамериканка-лесбиянка, а капиталиста-плутократа — гетеросексуальный белый мужчина. И в итоге получилось, что самым важным в личности того же Томаса Джефферсона становятся не его идеи федерализма или дипломатическая миссия в Париж, а наличие у него рабов. Идея, что мы должны стыдиться своего прошлого, проникла даже в школу, в результате чего изучение истории США превратилось в изучение истории рабства и борьбы гей-активистов против их дискриминации, а также в изучение несправедливости властей в отношении небелого населения страны. Все это нанесло серьезный удар по идее того, что все должны пытаться соответствовать нормам и достижениям западной цивилизации, превозносить ее и жить по установленным ею законам. Одновременно проявился дисфункциональный характер афроамериканского сообщества, которое хронически не в состоянии выйти из порочного круга гетто, вопреки всем попыткам здравых сил внутри сообщества воспитать чувство равенства, подняться над государственными дотациями и зависимостью от них. Эта болезнь в итоге и привела афроамериканцев к злоупотреблению наркотиками и алкоголем, а также к ряду других дисфункциональных норм поведения. Наконец, приток нелегальных иммигрантов из Мексики и центральноамериканских стран окончательно добил ситуацию и начал процесс фундаментальной трансформации общества. Причем не только в Лос-Анджелесе, но и в Иллинойсе и Массачусетсе — там, где еще двадцать лет назад американское общество выглядело более или менее целостным и «американским» по сути.