Экспромт

2.

Интересный сон, не правда ли? Согласитесь, что не каждую ночь такие снятся…

Александр Бирюков. Свобода в широких пределах, или современная амазонка.

Ночь у Зои Васильевны Коневой, пенсионерки шестидесяти трех лет, выдалась нескучная. Ежечасно она вскидывалась, как будто под бока кто толкал, и снились ей не то чтобы кошмары, но какие-то тревожные, невразумительные сны. Обычно они не запоминаются, разве что привидится сон под самое утро, перед пробуждением. Тогда, если снится что-то приятное, просыпаешься с досадой, что не досмотрела до конца. И днем пребываешь в хорошем настроении, не осознавая причины этого. Ну, а если среди ночи привидится какой-то кошмар, от которого просыпаешься в холодном поту, то пробуждение в радость. Слава богу, слава богу, это только сон! Но весь день – на душе непонятная смута и тревожное ожидание.

Два сна Зое Васильевне запомнились, такие были яркие и реалистичные.

Снился Михаил Боярский, в неизменной черной шляпе и с сине-белым «зенитовским» шарфом на груди. Он грозил пальцем и ругался: «Долго ты еще копаться будешь, курица? Поезд скорый, стоит всего две минуты»! А в черном небе над ним сверкали молнии, и грохотал гром.

Во втором сне она получила письмо от двоюродной тетки Евдокии Афанасьевны, Дуни по-домашнему. Тетя Дуня грамоту одолела самоучкой. То ли в селе, где она родилась, не было никакой школы, даже церковно-приходской, то ли в многодетной семье не было возможности послать Дуньку на учебу. Буквы она освоила самостоятельно, а слоги не осилила, и складывала слоги в слова как Бог на душу положит. Читать ее письма с непривычки было весьма затруднительно.

Начиналось послание традиционно, у тети Дуни выработался собственный эпистолярный шаблон. Вверху страницы был нарисован горизонтальный огурец – подобие туловища, на четырех коротких толстых огурцах-лапах и с длинным тонким огурцом-хвостом, загнутым крючком. Венчала туловище несоразмерно огромная башка с маленькими круглыми ушками и пышными, чапаевскими усами. Под монстром полукругом, обрамляя его, вилась подпись: «етополкан оннес еттебеписьмо». Далее шло само письмо с многочисленными приветами от родственников, описанием всех своих болячек в анамнезе и окончательным диагнозом: «етояскоро умрухоть быищохоть дваденька пожить чтоботтибя неграмотной писмадожд аться но такиумру недождусь внучечкалена говорит утибявышшее абразование аты видносовсем неграмот ная хужеминя ниразунинапишешь старойтетке а работаешьвби блиотеке навернатолько книжкивсе читаешь целыйдень былаб я грамотна ябминистром работала и каждый деньбы письмаписала».

Текст умещался на полутора страничках, а оставшиеся полстраницы были отданы с барского плеча еще одному рисунку – птице. Птичка, почти в натуральную величину, изображалась в профиль, и потому с одним крылом, а в клюве держала конверт. Обрамляла рисунок подпись – «ждуответа как соловейлета». Учитывая масштабы размеров Полкана-письмоноши и размеров соловья, можно было прикинуть, что соловей больше соответствовал какому-нибудь гигантскому кондору, поскольку в его туловище спокойно можно было разместить с пяток Полканов. Вероятно, птаха символизировала силу ожидания тетей Дуней ответа.

Обычное письмо. Странным было то, что обе странички Дюна заключила в черную траурную рамочку. Сама-то Евдокия Афанасьевна умерла уже много лет назад. Вспомнив об этом, Зоя Васильевна проснулась в холодном поту: траурное письмо с того света! Что бы это значило? Неужели уже пора готовиться ТУДА? Внучка ведь совсем еще маленькая!

Дочь Леночка поздно надумала обзавестись ребенком. Все-то она перебирала мужей, искала среди них подходящего кандидата на роль отца. В результате остановилась на кандидатуре Кирилла, а годков-то уже к тому времени немало набежало – и ей, и Зое Васильевне.

Утром Зоя полезла в сонник. Про письма там было довольно много толкований: и большие деньги, и предостережение, и опасность, если письмо заказное. А оно, Зоя Васильевна помнила отчетливо, было именно заказным! А черная обводка – так и вообще значила печаль!

Соседка, постарше Зои на полтора десятка лет, успокоила: помин тетка просит. Собери чай, дескать, да позови бабушек. Все сны об усопших, которыми с ней делились знакомые женщины, баба Тося-Кравчучка толковала в одном ключе, поскольку имела невинную слабость – чаевничать с еще остававшимися в живых немногочисленными сверстницами. А где же сейчас с ними встретишься? В основном, на поминках. Она и по поминкам ходила не только за тем, чтоб вкусно поесть, но и за общением.

У бабы Тоси имелась записная книжка, изрядно потрепанная – ежедневник. Вела она его чрезвычайно тщательно и поначалу скрупулезно заносила в свой кондуит только всякую знакомую новопреставленную душу. Позже – и душу полу-знакомую, а с течением лет – и тех, про кого, будучи молодой и бескомпромиссной, говорила: «да я с ней на одном гектаре с…ть не сяду»!

Дело было не в том, что с возрастом она изменила своим моральным принципам. Скорее, сместились ориентиры. «Смерть всех равняет. Надо прощать!» – говорила, возведя очи горе и собрав губы в куриную гузку, Кравчучка.

Три года назад Зоя Васильевна и ее близкая подруга Людмила Петровна похоронили свою третью подругу – Людмилу Ивановну, Милу. Всю траурную церемонию погруженная в горе Зоя, бывший библиотекарь с филологическим образованием, повторяла про себя почему-то всплывшие в памяти слова Конфуция: если долго сидеть у реки, можно увидеть проплывающий мимо труп твоего врага. Тогда она написала стихи, реквием, так сказать, на смерть Милы.

Пока сидел ты у воды,К волне клонясь опасно низко,Редели близкие ряды,Верней, ряды редели близких.А тот, на берегу другом,Он терпеливей оказался:Кому твой близкий был врагом –Тот трупа своего дождался.

Врагов у Милы не было, по крайней мере явных. Зоя Васильевна имела в виду, что дорогие нам люди, а следовательно – хорошие, почему-то рано умирают, а всякое человеческое барахло, от смерти которого никому не было бы ни жарко, ни холодно, живет и здравствует.

– Бог тебе не санитар леса, – сказала по этому поводу Кравчучка, – чтоб зачищать этот мир. Сами наплодили алкашей, наркоманов и убийц. И педофилов всяких. И разных других гадов.

Наверняка в телевизоре услышала, не сама же придумала? А она, вздохнув, добавила:

– Но все же надо их хоть после смерти прощать. При жизни-то терпения у нас не хватает.

Зоя видела в такой позиции скрытое лукавство. При всей незлобивости характера так далеко ее всепрощенчество к людям, с которыми она «с…ать бы на одном гектаре не села», не простиралось.

Каждому месяцу в блокноте бабы Тоси отводилось несколько листочков, большей частью уже заполненных. Странички были аккуратно разграфлены: ФИО, дата смерти, девять дней, сорок и год. Полгода Кравчучка не высчитывала, поскольку мало кто устраивает на полгода поминки. Как правило, разнесут родственники соседям пироги, фрукты и конфеты, а то и вообще – помянут узким семейным кругом.

Ну, помин, так помин! Не грех и помянуть. Как раз завтра и помянем узким кругом. С этим худо-бедно разобрались.

С Боярским же были непонятки. С поездом все, согласно соннику, более-менее ясно: пассажирский – большие перемены, скорый – твои желания исполнятся. Зоя Васильевна на следующий день ожидала приезда в гости любимой подруги, той самой Людмилы Петровны с мужем Толиком и молодой их общей приятельницей Василисой, и именно поездом. Естественно, она непрерывно об этом думала, вот мозг и сработал.