Еретик
Шрифт:
Тот подал императору папирусный листок.
— Кастрата Кифу именуемого также Петром, читавшего заклинания, признать виновным в разбойном покушении на жизнь святого человека Симона.
Кифа попытался глотнуть, но горло мгновенно пересохло.
— Правильно, — сосредоточенно пробежал по строчкам глазами Нерон.
— Аскета Савла именуемого также Павлом, — на память продолжил судья, — читавшего заклинания, признать виновным в разбойном…
— Не надо, — поднял руку Нерон. — Он лишь подручный. Да, и день сегодня у евреев святой. Ты ведь еврей? — наклонился он над Павлом.
—
— Отрубим ему голову, — решительно кивнул Нерон. — Окажем еврею милость. Дальше…
Кифа снова вывернул шею и завистливо покосился в сторону Павла. Солдаты мигом освободили его соратника, и третий крест сиротливо опустел.
— И одно духовное преступление, — со вздохом продолжил судья. — Святого человека Симона распять за богохульничество и самозванство.
— Что ж… вижу, все так, — нехотя подтвердил Нерон, вернул судье желтый папирусный листок и глянул на Кифу. — Хотя, положа руку на сердце, преступник здесь только один.
— Император… — выдохнул Кифа. — Выслушай меня.
— Слушаю, — сухо отозвался Нерон.
— Иисус не был пророком! — глотнул Кифа. — Я отрекся лишь от самозванца и богопротивного эллина. Ты убиваешь меня ни за что.
Нерон покачал головой.
— Я знаю, что Иисус был обычным человеком, Кифа. Но он был твоим Учителем. А потому ты достоин самого большого позора из всех возможных. Начинайте, — кивнул он солдатам.
Солдаты ухватили Кифу за руки и ноги и развернули на кресте ногами вверх, а руками вниз.
— А вот Симон — Бог! — закричал Кифа. — Знай, император, ты распинаешь Спасителя! Имеющий уши да услышит! Все вы распинаете Бога!
И его руки и ноги тут же начали привязывать, чтобы не мешал забивать гвозди.
— Я невиновен! — громко и внятно предупредил Кифа. — Это вы прокляты! Вы все!
Но его никто не слушал, и Кифа, чтобы не видеть жутких приготовлений, зажмурил глаза и замер. Бога — на соседнем кресте — тоже вот-вот должны были распять. Но Кифа не был в этом повинен, — просто пророчества сбывались. В конце концов, чья-то кровь должна была пролиться во имя Спасения!
Загремело железо, и чем-то глубоко внутри Кифа вдруг ясно-ясно увидел, как его слово — прямо сейчас — становится делом. Ибо, как только Бога распнут, все они станут Ему должны, — как никому другому.
«И Спасение обернется долговой ямой… нет, не ямой — пропастью!»
— Готово, — распрямился привязавший ноги руки солдат. — Можно прибивать.
Кифа стиснул зубы и заставил себя открыть глаза. Он знал, что происходит с теми, на ком висит неоплатный долг. Порядок их падения уже много дней звучал в его голове четко и ясно: сначала они хорохорятся, затем строят из себя святош, начиная винить в том, что совесть болит, всех, кроме себя, и, в конце концов, обращают свой гнев против того, кому должны.
— Вам никогда не расплатиться за Спасение, — выдавил Кифа.
— Что? — наклонился над ним солдат.
Кифа истерично рассмеялся. Он знал будущее. И это знание звучало в его ушах все последние дни. Когда «Спасенные» истребят евреев и аравитян — всех, кто не спасал себя чужой кровью, всех, кто для них, как живой укор совести, они доберутся и до первопричины. И неизбежно кончат мятежом
против каждого слова Христа.Но пока это не случилось, все это время, века и века, они будут искать спасения в его, Кифиной Церкви, погрязая в долги все глубже и глубже — с каждой испитой ложкой чужой крови. И только его, Кифу, нотариуса при чужих долгах, ключника при чужой казне обвинить будет не в чем.
По сути, он останется единственным по-настоящему Спасенным, по-настоящему свободным от всех и вся человеком во Вселенной.
Кифа почуял чуть выше запястья прикосновение раскаленного солнцем металла гвоздя и сжался в комок.
— Вы убиваете Спасителя…
По сути, именно он, своими Писаниями объявивший людям нотариальные условия Спасения от мести Господа, и являлся Спасителем человека.
Когда зашедшегося визгом Кифу начали прибивать, к Нерону подъехал Мартин.
— Он лжет, император. Симон обычный сумасшедший.
— Ошибаешься, Мартин, — усмехнулся Нерон. — Знай, сегодня мы убьем именно Бога.
Священник опешил.
— Но если ты так в этом уверен, то зачем это делаешь?
Нерон загадочно улыбнулся и глянул в небо. Комета висела точно в зените.
— Бог должен умереть на кресте, — таковы пророчества.
— А все-таки… — не отступал Мартин. — Тебе-то какой прок?
— Убей суку, вся стая развалится, — тихо произнес император, — убей хозяина мира, и мир ляжет к твоим ногам…
Священник растерянно моргнул, и Нерон рассмеялся, правда, как-то невесело.
— Да, да, Мартин. Только по-настоящему масштабным убийством можно запугать человека по-настоящему. И только тогда можно построить действительно великую державу. Державу, которая сама — Бог.
Симон смотрел, как прибивают визжащего от боли и ужаса кастрата, равнодушно. Его отбитые органы — там, внутри — болели не меньше, но он удерживал себя от крика — чтобы сохранять ясность ума. Сейчас, когда презренное человеческое тело быстро погибало, он должен был успеть понять главное. Поэтому он думал.
«Что внизу, то и наверху…» — сказал Джабраил, а значит, всякое действие здесь в точности отразится на небесах. И наоборот.
Сотри землю в порошок, и это обернется катастрофой и для небес. Примени к людям силу, и созданный по образу и подобию Божьему человек, мгновенно переймет и эту манеру, и кровью будет залито все, докуда дотянется любой из потомков Адама.
Божье наказание лишь усугубляло ужас бытия.
«И что мне остается? Любовь?»
Именно с таким посылом должен был прийти в мир его Сын. Но люди затоптали уже беременную их Спасителем Царицу Цариц, и послание Любви и Прощения так и повисло в Нигде и Никогда.
Симона подняли и протащили к огромному Т-образному кресту. Уложили на спину, и над ним склонился Нерон.
— Ты упал, Симон, — со смешанным выражением страха, вины и удовлетворения на лице произнес он, — в глазах закона ты — самозванец.
Симон видел его насквозь.
— Падение ничего не значит, Нерон, — тихо отозвался он. — Так же, как и мой полет. Да, и летал я не для людей, а для себя.
— И что ты себе доказал? — глотнул Нерон.