Еретик

– Судя по некоторым признакам, Фидес, Священная канцелярия знает о том, что я готовлю.

– И ты удивлен? – Ее дыхание коснулось его шеи. – Ты таинственно запираешься в своей библиотеке и любому, кто подвернется под руку, нашептываешь, что начиняешь порохом бочку и это вдребезги разнесет Рим.

– Ты смеешься?

– Епископ из Бара обвинил тебя перед канцелярией генерала. И князь Ториани…

– Откуда ты знаешь?

– Слышала от иезуита. Для чего, как ты думаешь, едет к тебе панский легат?

Он подозревал, что могло послужить причиной визита, и теперь сестра Фидес, каким-то образом посвященная в закулисную сторону событий, это подтверждала. Ее связи с иезуитами были неясными и подозрительными, да и все вокруг было взбаламучено и опасно. Молча смотрел он на ее руки, которые она сплела у него на груди. Словно две белые змейки, извиваясь, они всползали вверх в поисках сердца. Слишком поздно, избавиться от них нельзя. Аромат зрелой женской красоты уже отравил его. Усталым взглядом следил он за ее обнаженными руками. Они были гибкими и прекрасными, с узкими запястьями, длинными пальцами, крепкими суставами; буйную плоть скрывало монашеское одеяние. Женщина склонилась над ним, и он вспыхнул от прикосновения ее упругих грудей и ее обжигающего дыхания. Могучие порывы страсти утихали в его теле, однако он не имел сил покинуть эту женщину, испытывая все более возрастающий ужас при мысли о том, что погружается в бездну старости. Боязнь смерти оказывалась сильнее любовных инстинктов, от нее удавалось избавиться лишь в жарких объятиях Фидес, но это продолжалось недолго, и страх вновь овладевал им с удвоенной силой. Такова старческая любовь. Он познал это прежде времени, не умея больше отвечать на ласки неистовой женщины, желание которой возрастало в то время, как он миновал зенит. Дороги жизни уводили их в разные стороны, и разрыв грозил быть болезненным и тяжелым, потому что оба они были искренне привязаны друг к другу. Ее руки в страхе обхватили его плечи:

– Радуйся, что святой орден позволяет нам жить в грехе. Я для них представляю ценность лишь до тех пор, нока нужен им ты. Если ты погибнешь…

Да, она погибла бы наверняка. Так же крепко, как он за нее, она держалась за него. Жуткими были пути греховного наслаждения. Но они могли жить в грехе, исполненные раскаяния, ожидая наказания или милости от святого ордена. Своими жаркими руками Фидес душила его:

– Заклинаю тебя, Марк, сожги рукопись прежде, чем инквизиция постучит в двери. Конгрегация веры ни за что не пропустит ее. Уничтожь обвинение против самого себя!

– Двенадцать лет молчания говорят на этих страницах. Я стиснул зубы в ответ на папские послания, я перестал замечать преступления святого ордена, глупость императора…

– Да, милый, ты взялся за гусиное копьецо, которым можешь поранить лишь самого себя. Умоляю тебя, брось в огонь этот мешок брани!

– Если я это сделаю, я утрачу последние нравственные основы всех своих выступлений.

– В этих твоих основах содержится…

Она прикусила губу. И в этой ее зловещей недоговоренности он увидел нож наемного убийцы или костер инквизитора и почувствовал себя абсолютно безоружным. Произойдет самое страшное, если от него избавятся прежде, чем его завещание обретет реальную силу. Горячие пальцы женщины сомкнулись вокруг его шеи. Да, он мог бы повиснуть на каком-нибудь дереве у дороги. Папа в свое время послал с ножами двух наемных убийц к Паоло Сарпи в Венецию, и они ранили его, куда успешнее они выполнили б свое поручение в этой глуши.

– Твои иезуиты мне уже угрожают?

– Они шептались в моем присутствии, и лица у них были очень недобрые.

– Шептались о чем?

– Святой орден хранит наследие апостола Петра. Если некто провозгласит себя незваным апостолом…

– Что с ним будет?

– Господи, ты сам знаешь, как кончают апостолы. Один – на кресте, другому – нож в спину, третьему поднесут чашу с ядом.

– Как моему другу в Венеции – нож из-за угла. Это слишком обычно, лучше чарку отравленного вина.

– Ты хочешь, чтоб меня заставили это сделать?

И опять он вздрогнул от ее признания. Смертным холодом вдруг повеяло от ее рук. Она была мертвецом, которым управляла чужая, не ведавшая милосердия воля. Она жила любовью, эротикой, а ее белую плоть уже тронуло разложение, от нее пахло могильными хризантемами, ее тело близилось к своему полному распаду. Только что она до боли сжала его горло, бог знает, не протянет ли она ему в один прекрасный вечер сосуд с ядом. Может, это будет ее последним искуплением. Он посмотрел в окно – ночь поглощала высокую белую колокольню. Самое печальное, что он по может расстаться с этой женщиной. Церковное государство сызмала взяло их обоих за руку и постепенно привела к тому, чем они стали теперь.

– Зачем, – всхлипывала монахиня, – зачем ты начал писать обвинение против нас? Зачем?

Шум голосов и приближающиеся шаги вывели примаса из невеселых размышлении, и он взглянул на открытую, восточную сторону Перистиля. От Серебряных врат двигалась пестрая группа каноников, низшего духовенства и монахов. Вот они достигли подножия чудесных античных колонн, крохотные, суетливые, навязчивые, точно ожившие привидения, вышедшие на белый свет из закоулков императорского дворца. Взгляд архиепископа задержался на египетском сфинксе у входа в кафедральный собор – словно ожидая от пего какой-то помощи или пророчества, затем Доминис наклонил голову навстречу шуму, ударившему в его двери. Это была делегация капитула и низшего клира, встречавшая папского посланца, которого архиепископ ожидал у себя во дворце. Круглые, гладко выбритые или бородатые, морщинистые, заплывшие жиром или тощие лица пылали восторгом после встречи с высоким гостем. Теперь Доминису были противны эти изъявления верноподданничества, хотя когда-то и он был подавлен сиянием папы, дожа и императора. За то время, что Доминис прожил в Сплите, несмотря на все его усилия, капитул не переменился. Каноники старели, с годами становясь еще более алчными и злобными, они стакнулись с незыблемо консервативными аристократами, а деревенских попов немало полегло от турецких преследований и чумы. Среди тех, кто встречал сегодня папского представителя, архиепископ увидел отца Игнация, хмурого и угрюмого по обыкновению.

– Многоученейший Маркантун, недобрые вести, – с деланным сочувствием спешил сообщить пузатый каноник Петр, – твои проповеди достигли ушей Рима, и толкуют, будто ты это даже написал, дабы возгласить о своих теориях всему свету…

Уже то, как они ввалились к нему и, не чинясь, поспешили высказать все, что былона уме, красноречиво говорило, что папский легат, не медля, едва сойдя в корабля, нанес ему удар. Тощий Игнаций торжествовал: подозрительному проповеднику придется отправиться в Рим для расследования, и, заранее зная исход, он спешил покончить с Марком Антонием:

– Твое учение здесь было чуждо всем. Никто из далматинских епископов, сплитских каноников и благочестивых прихожан не пристал к тебе, кроме нескольких купцов, одичавших попов да всем известных дурней. Ты стремился утвердить здесь науку из чужих стран, ты желал, наместник папы, ослабить незыблемую веру в этом предмостье Рима, ты вносил беспокойство и раскол в нашу среду, позабыв о том, что мы являемся самым выдвинутым вперед отрядом католичества…

Но если архиепископ примирился с тем, что проигрывал бой среди иерархии, то автор неизданной книги в нем возмутился. Никогда еще его сочинение не казалось ему столь тесно связанным корнями с этой почвой, каким виделось сейчас при появлении римских эмиссаров. Полный достоинства, он встал из-за своего письменного стола, на котором лежал манускрипт, и счел нужным возразить коварному иезуиту и неверным священникам:

– Это чуждое, как вы утверждаете, учение выросло здесь, на вашем островке. Я пытался бороться против ваших привычек и ваших раздоров, я хотел открыть вам европейские горизонты, ибо там, и только там, в конечном счете могла быть достигнута победа над иноземными, дикими завоевателями, над нищетой и невежеством. Не я ли говорил вам е равноправности общин, о примирении церквей, о человеческом праве и свободе…

– Ты выступал, – взволнованно прервал отец Игнаций, – против римских догматов, которые единственно оберегают нас от погибели.

– Ты, Игнаций, как и я, детище этих руин, и ты сразу учуял, что лишь я, примас Хорватский, своим авторитетом и своими знаниями могу обновить прежнее целое. Сейчас ты подкапываешься под меня, разрушаешь мои планы, побуждаешь капитул и епископов к непослушанию…

– Я служил делу католической всеобщности, которая возвышает нас, архиепископ, над твоими местническими интересами…

– Возвышает папский престол, а тебя низводит на уровень провинциала иезуитского ордена. Мои проповеди в храме святого Дуйма, мои писания в этой сплитской глуши предназначались вам и всем прочим, дабы возвратить на аемлю христианский мир и веру в наступление перемен. Что бы я ни делал, вы поносили меня; что бы я ни начинал, вы предавали меня. Ты сам, провинциал иезуитов, натравливал общину и епископов Далмации на меня, вы, каноники, жаловались на меня Риму, а вы, деревенские попы, клявшиеся в верности, продолжали пребывать в невежестве и дикости.