«Если», 2004 № 06

Они расстелили спальные мешки, снова поставили брезентовый щит как преграду от последних всплесков вьюги. Забрались внутрь и обнялись — возможно, в последний раз.

Потом Лаки/Люк вошел в Сплетение. Ни один не мог точно сказать, кто может выжить, а кто — умереть. Либо оба, либо никто. Самый безумный из шансов расколол их надвое сразу после рождения, оставив каждого мучительно незавершенным, причем самым трудноопределимым образом. Оба были готовы рискнуть всем, ради этого ощущения принадлежности к человечеству, ускользавшего от них всю предыдущую жизнь.

Жизнь сама по себе невероятна. Может, пара счастливых случаев и несколько миллиардов лет естественного отбора, привели к появлению жабы или муравейника. Шесть футов ДНК, скрученной и заключенной в ядро человеческой клетки, составляют аккуратную выкройку для ногтей, селезенки или мозга. Но где в этом лабиринте цехов по выработке протеина находится рецепт самосознания? Быть живым — уже большая удача, чудо. Сознание того, что ты жив, пересекает невидимую границу между обыденностью и чудом.

Но Лаки/Люк вошел в lbплетение. Каким бы ни был исход, это все же лучше, чем многие годы жизни порознь и все же не порознь; отдельно, но одинаково. Лаки/Люк вошел в Сплетение. Сплетение душ.

Лаки Люк снял снегоступы на краю деревни. Какое облегчение — шагать по утоптанному снегу после трудного спуска с Перевала Спящих. Начинало светать, но улицы все еще оставались пустыми. Последняя ночь праздника зимнего равноденствия всегда выдавалась самой буйной. Сегодня был один из тех редких дней, когда вся деревня отсыпалась после вчерашнего.

Он поставил снегоступы перед дверью и тихо вошел. Никого.

Неужели она ушла?

Нет. Сумка Элуин по-прежнему стояла в углу. Поверх лежала какая-то одежда. Может, Элуин вызвали к больному? Или она тоже отдыхает у подруги после веселой вечеринки?

Он обошел комнату, бережно прикасаясь к вещам. Такие знакомые — и одновременно такие новые.

Подбросил дров в огонь. Потом отправился в бойлерную и взбодрил нагреватель. Вернувшись, Элуин наверняка захочет принять горячий душ.

И, повинуясь неожиданному импульсу, отправился в мастерскую.

Оказалось, у каждой породы дерева — свой запах. Необработанные поленья аккуратно сложены на полках. Вдоль стены выстроились станки. Лаки Люк поднял выброшенный кленовый чурбачок и заправил в токарный станок. Выбрал резец, запустил маховое колесо и принялся увеличивать обороты.

Работать педалью оказалось сложнее, чем он ожидал, но в конце концов удалось приспособиться. Он настроил резец, прибавил скорость… и резец застрял в дереве.

Попробуем еще раз.

Через двадцать минут упорной тренировки он уже мог выточить вполне приличную ножку стола. Его весьма несовершенное умение постепенно начинало приходить в соответствие с богатым запасом знаний.

— А я думала, ты собирался хорошенько отдохнуть, прежде чем вернуться к работе.

В дверях стояла Элуин с привычно скрещенными на груди руками.

Как давно она наблюдает за ним?

Элуин медленно двинулась к нему, не сводя глаз с вьющейся под резцом стружки. На ножке все еще белели неровные зазубрины.

— Похоже, тебе и впрямь нужно потренироваться, — критически заметила она, хотя лицо оставалось бесстрастным. Станок замедлил ход. Остановился. Никто не шевельнулся.

Лаки Люк хотел коснуться ее: она стояла так близко. Но все, на что он оказался способен, это оценивающий взгляд исподлобья. Ее волосы повисли унылыми прядями, лицо побледнело, под глазами — мешки. От нее несло потом и мускусным запахом последа. Она была прекрасна.

— Как Кандра? — только и сумел выдавить он.

— Устала. И ее дочь тоже. Но обе живы и отдыхают, благодаря не столько мне, сколько счастливому случаю.

Она специально подчеркнула последнее слово или ему только показалось?

Она продолжала изучать ножку стола и даже медленно обошла столяра, чтобы получше присмотреться.

— А чем обернулся твой поход?

По-прежнему бесстрастно. Все еще не глядя ему в глаза.

— Мы нашли проход. Пережили бурю. Узнали кое-что совершенно поразительное по поводу невероятного сходства между нами. Причем, как внешнего, так и внутреннего.

Он осмелился посмотреть на нее. Она ответила косым взглядом.

— Кроме того, мы обнаружили, что не можем долго оставаться в одном мире.

Задумчивый кивок.

— И, как я полагаю, ты подхватил этот легкий акцент после двух дней болтовни на английском. Выговор почти как у твоей матери.

Лаки Люк вовремя сообразил, что ему лучше промолчать. И постараться не обращать внимания на растущую боль в области сердца.

И тут она набросилась на него.

— Итак, объясни: каким образом вы решали, кто из вас по какому холму спустится? Взвесили все «за» и «против»? Подбросили монетку?

Эти изумительные серо-зеленые глаза пылали гневом. И обидой.

— Ну-ка, расскажи, как ты очутился тут, со мной, а он — в другом мире.

Он печально взирал на нее.

Так близка и так далека.

Полуобреченно, полувызывающе:

— Не знаю. Думаю, тебе лучше звать меня «Лаки».

Гнев в глазах рассеялся. Обида осталась.

Прежде чем она успела что-то сказать, он вытащил из кармана письмо, написанное на маленьких листочках, вырванных из его походного блокнота.

Она почти нерешительно взяла его, развернула, прочитала: сначала быстро, потом помедленнее, потом еще раз, совсем медленно.

— Ты знаешь, о чем он пишет?

— Нет. Он ухитрился скрыть это от меня, хотя до сих пор не пойму, как именно. Но могу предположить. Прости. Мне очень жаль, но ему действительно понадобилось увидеть мой мир. А мне действительно понадобилось оказаться здесь.

Он подождал, пока она прочтет письмо. На глазах у нее медленно выступили слезы. Так же медленно покатились по щекам. Ему страшно хотелось утешить ее. Так сильно, что он осмелился коснуться ее плеча. Она оцепенела. Он немедленно отдернул руку, изо всех сил стараясь подавить обиду.