Эволюция любви

Образцы допустимого сексуального поведения возникали в жизненной практике и закреплялась в качестве обычая. Норма оформлялась как результат сложения массы однотипных актов и превращения их в общепринятые стереотипы. В обычае должным является сущее: так поступают все, поэтому от каждого человека требуется совершение таких же действий.

Норма целесообразна в отношении ситуации, но по существу – условна. Вся условность нормы проступает на поверхность тогда, когда она необходимо уравновешивается своим отрицанием. Отрицание нормы неизбежно потому, что всякая условность генерирует напряжение и негативную энергетику: в игру нельзя играть всегда, природа – объективная действительность – требует возврата к себе, то есть выхода из игры, пусть и кратковременного. Поэтому, какой бы жесткой не была система запретов, всегда предусматривается социально санкционированная возможность их нарушения. Есть литургические или «карнавальные» праздники, когда нормой становится нарушение нормы. В «цивилизованном обществе», как известно, формирование патриархальной моногамии уравновешивалось институционализацией проституции.

Поскольку в древних обществах для личности не было никаких условий и возможностей: не индивид жил, но, в том числе, этим индивидом жила община, – то сексуальные отношения, индивидуально-интимные по своей природе, понимались через противопоставление духовного «верха» и телесного «низа». Ведь в духовном «верхе» заключался регулирующий принцип общинного бытия, а в телесном «низе» присутствовала перво-наперво сама индивидуальность. По свидетельству историка Н. Костомарова, русские крестьяне в половом акте видели что-то нечистое: «считалось необходимым после ночи, проведенной супругами вместе, ходить в баню, прежде чем подойти к образу»². Жизнь массы (русского народа) никогда не была собственно религиозной, но в отношении христианства определяется как регрессивно-религиозная = мифологическая. Все личное, свое собственное, то, что по чистому «хотению» и душевному «избытку», на свой страх и риск (=личность), оказывалось только маленьким, жалким и несчастным существом, занимающим самый дальний и глухой угол сознания и не подлежащим членораздельному выговариванию, – той собачонкой Му-Му, которая по барскому приговору неизбежно должна быть выброшена из жизни в омут смерти.

Какой духовный климат определяло противопоставление духовного «верха» и телесного «низа»? Это демонстрируют архаические по способу бытия, но современные нам племена: главным чувством мужчины является высокомерие и презрение к женщине, главным чувством женщины – боязнь и неприязнь к мужчине. «Они, – говорит о девочках подросток из племени алава, – как и крокодилы, были нашими естественными противниками… Я думал о них как о злейших врагах, которых надо всячески изводить и мучить…» «при малейшем поводе мы нападали на девочек, а они – на нас». «Может, именно поэтому я, как и многие другие аборигены, никогда не ухаживал за девушкой. Может, поэтому большинство алава не целуют своих подруг даже после женитьбы»³.

Материя любви, воплощенный аспект любви – красота. Красота изначально связана с человеческим телом, ибо оно есть первый предмет заботы человека и первый предмет его любви. Мы сами обитаем, прежде всего, в собственном теле. Тело – исходный пункт самоидентификации. Красота архаичной культуры оставляет у нас очень странные впечатления. Но мало того, дело не заключается лишь во вкусах, объективным критерием красоты является реализация в ней свободы, раскрепощенности человека. Архаичная «красота» аборигенов – в отличие от греческой классики (это уже иной уровень культуры) – отягощает, закрепощает и уродует человеческое тело, которое становится страдающим носителем общинных и иерархических символов. Раскраска тела, татуировки и рубцевания, сложные сооружения из перьев, зубов и рогов, искусственно деформированные части тела откровенно обнаруживают «дикаря», от которого цивилизованный человек интуитивно дистанцируется.

Религия, получающая массовое распространение, необходимо упрощается и регрессирует в форму религиозного мифа, каким является массовое православие, массовый ислам и т.д. Такой миф уже требует упразднения тела в качестве предмета человека, поэтому тело упаковывается в кокон невыразительной одежды, не повторяющей изящно телесных линий. Религиозный миф претендует на то, чтоб красота тела перестала существовать как культурный феномен, как общезначимая ценность. Здесь Афродита отпущена вечно «отдыхать». В поле красоты тела только и может формироваться красота телесных взаимоотношений, которая, стало быть, в религиозном мифе обращается в непристойность или умолчание и неловкость.

Но далее… Культура меняется не тогда, когда «меняется» человек, а когда меняется предмет в его руках, когда в его руках появляется какое -то существенно новое орудие освоения действительности.

Аграрные общества. Изобретение плуга 5–6 тыс. лет назад в плодородных долинах рек Ближнего Востока стало началом революции в сельском хозяйстве и возникновения аграрных обществ. Плужная обработка почвы умножает ее плодородие. Кроме того, использование силы животных (например, волов) и открытие основных принципов металлургии в значительной степени повысили эффективность плуга. Эти нововведения способствовали получению обильных урожаев, увеличению количество пищи, а, следовательно, увеличению населения, возникновению городов и усложнению форм социальной организации. Со временем появились усовершенствованные политические институты, позволившие концентрировать власть в руках наследных монархов. Достижения аграрных обществ – египетские пирамиды, дороги и акведуки Древнего Рима, разветвленные ирригационные системы Ближнего Востока и Китая.

Основная форма осмысления жизни аграрных обществ (форма культуры) – религия. Религия связана с развитием человеческой способности, к абстрактному мышлению, к рефлексии – проецированию чувственной данности на плоскость трансцендентного, не имеющего чувственной формы существования, то есть абсолютно потустороннего и запредельного. Но религия не могла появиться непосредственно из недр мифологии, сама по себе мифология не заключает в себе ресурсов развития, а является конечной, тупиковой формой культуры. Религия не выходит здоровым младенцем из якобы материнской утробы мифологии, но возникает лишь потому, что с мифологией нечто приключилось. Что бы это могло быть – покажем на примере одной из конкретных мифологий, которая стала «нехорошей», неправильной мифологией, оказалась зараженной каким-то скрыто присутствующим в ней вирусом нежизнеспособности, шаткости основ, вирусом иммунодефицита. Именно эта «паршивая овца» мифологии – античная мифология и породила в дальнейшем тоже «нехорошую» постоянно мутирующую европейскую культуру. Поэтому сначала речь – об античной мифологии, а о религии – позже.

Античность: лирика и трагедия

Рефлексия любви в горизонте европейской культуры началась с разделения любви на любовь пошлую, вульгарную и любовь духовную. Этот любовный дуализм описан Платоном в диалоге «Пир», где каждый из пирующих должен был произнести похвальную речь Эроту, богу любви. Один из присутствующих, Павсаний, замечает, что «не всякий Эрот прекрасен и достоин похвал, а лишь тот, который побуждает прекрасно любить». Последний происходит от Афродиты Урании (Небесной), в отличие от вульгарного Эрота, сына Афродиты Пандемос (Пошлой, Всенародной). Афродита Урания – по общему мнению пирующих – покровительствует любви к юноше, который телесно воплощает высшую красоту, тогда как Афродита Пандемос покровительствует любви к женщине, существу низшему, способному рожать лишь детей. Объяснение этого диалога заключается в самой философии платонизма, согласно которой земной мир, одушевленный и телесный космос, где нам суждено присутствовать, не имеет смыслов в себе самом. Он возникает лишь благодаря демиургическому творению по вечным и совершенным образцам, которые дают форму каждой вещи и всякому процессу и вместе с формой наделяют их бытием. Земной мир – лишь текучее отражение вечного и совершенного занебесного мира, которое поэтому и текуче, что стремится приблизиться к неубывающей полноте своего образца. То есть, все в этом мире осмысленно ИЗВНЕ его. Античное общество – в глазах философов – живет идеями и мыслями, возвышающими индивида над несовершенной обыденностью, вплоть до подвига, иногда сопряженного со смертью. В последнем случае индивид из обывателя становится героем. В этой системе мировосприятия Афродита Пандемос благословляет такую любовь, в которой есть лишь воспроизводство несовершенства этого мира и нет движения к истинным смыслам. То есть, это – любовь по горизонтали несовершенного мира. Но Афродита Урания дает возможность осуществиться такой – сверхъестественной – любви, которая является любовью самой по себе, ни для чего иного, а значит, воплощает чистый смысл любви, и так причастна божественному. Это – любовь по вертикали, достигающая небесного, при том, что она оставалась физическим обладанием и наслаждением объектом любви.

Однако до этой рационализации любви были греческие мифы (мифы как повествования) об Орфее, Адмете и Алкестиде. Божественный певец Орфей так любил Эвридику, что хотел вернуть ее из Тартара и отказывался смотреть на других женщин, за что был разорван вакханками. И так была велика любовь Алкестиды к Адмету, что, выполняя условие Мойр, она умирает вместо Адмета, сохраняя ему жизнь. Столь же сильную любовь питает Пенелопа к Одиссею. Или Пигмалион, оживляющий своим чувством статую. Или Лаодамия, пожелавшая умереть вместе с Протесилаем. Филлида, повесившаяся от тоски, когда ее любимый, афинский царь Демофонт вовремя не вернулся из-под Трои. Эвадна, с горя кинувшаяся в погребальный костер мужа. Дидона, бросившаяся на меч, когда ее покинул любимый Эней. Геро, утопившаяся в море, когда утонул Леандр… Эти мифы запечатлели силу личной любви, способную сокрушить человеческую жизнь и взорвать изнутри любые формы коллективного сознания.

Греки смогли воспринять любовь как изнурительный жар крови, запредельное энергетическое напряжение, как неотвратимое, божественное безумие, которое говорит своим собственным языком.

Гимн Гомера «К Афродите»:

Сладкое в душах богов вожделение она пробудила,

Власти своей племена подчинила людей земнородных,

В небе высоком летающих птиц и зверей всевозможных…

Первый европейский поэт любви Архилох (VII в. до н.э.):

От страсти изнемогши весь,

Бедный, без сил я лежу, и боги мучительной болью

Суставы мне пронзают вдруг!

«Десятая муза» Сапфо (VII в. до н.э.):

Словно ветер, с горы на дубы налетающий,

Эрос души потряс нам…

Страстью я горю и безумствую…

Лирический поэт Ибик (VI в. до н.э.):

Но никогда надо мною