Евпатий

Потом он стал говорить, что знает, знает отчего «она» так улыбается, что разгадал загадку Джиоконды, — что это смерть всего-навсего, и это она, дескать, с усмешечкой поджидает крутящихся-вертящихся в дурной бесконечности «ловцов ветра», про Рафаэлеву мадонну, что это, напротив, — жизнь, доверяющая, доверчивая, нищая духом красота, что потому-де они и явились вместе в дольный мир, две ренессансные вершины и два откровения, поскольку взаимоисключающи, как жизнь и смерть, вера и безверие, любовь и насмешка над нею.

Юра начинал уставать от этих «откровений», а потому всего не запомнил.

Только когда Илпатеев, не оборачивая лица из конспирации, ляпнул, что вся-то и сила их, этих бандитствующих межеумков, в безжалостности и плебейской простоте самообмана, Юра, который не любил, когда Илпатеев употреблял слово «плебейство» (мотив другого «плебей» заранее подозревает ниже собственного), Юра отрезвляюще напомнил:

— Ты, Коля, тоже бывал жестоким.

Илпатеев сардонически улыбнулся: ну да, Юра, бывал-бывал, кто ж будет спорить!

А не забыл ли он, Юра, как заезжал как-то ночью Илпатеев верхом на Ласточке? Не забыл? Ну что ж, он, Юра, верно, мудро отказался тогда. И с кем же воевать-то действительно за Россию? С Центроевробанком? С мафией вот этой? С Чингисханом? С коммунизмом? С фашизмом? С сионизмом?

Господи! Да везде-везде используется один-единственный приём: потачка низкому и заглушение таковой потачки лукавой работой заинтересованного ума! «А биологический оптимизм, Юра, — говорил угрюмо запьянелый снова Илпатеев, — оптимизм наш, Юра, в контексте пролитых и проливаемых морей крови и слёз дурно пахнет!» Что-то такое.

— Ну так что же, Коля, выхода никакого нету, по-твоему? — осторожно спросил Юра, чтобы выказать внимание к столь долгой речи. — Совсем?

Вместо ответа Илпатеев тоненьким, нарочно дребезжащим голосочком затянул:

Как на дубе на высоком

Да над заснувшею рекой

Одиноко думу думал

Сокол ясный молодой.

Две последних строки он повторил. Семён, Паша и Малек-Адель оставили свой разговор и стали слушать.

Что ж ты, сокол сизокрылый,

Призадумавшись, сидишь,

Своими ясными очами

В даль туманную глядишь?

Или скучно, или грустно

Жить тебе в родных краях,

Или нет тебе приволья

На родимых островах?

Эх, тоска, тоска-кручинушка,

Сокол ясный говорит,

Ретивое сердце ноет,

И головушка болит...

Завершился банный вечер вполне, впрочем, мирно, без последующих скандалов.

Малек-Адель с Семёном ехали куда-то ещё, Паша без энтузиазма, но соглашался им сопутствовать, а Юра, отговорившись, что он проводит ослабевшего товарища, попросил его извинить.

Прощаясь, Малек-Адель пожал руку куда крепче, чем при знакомстве, с нескрываемой симпатией. В отсвечивающих алкогольной фольгой, косящих глазках прыгали весёлые, как бы нечто постигшие в Юре-человеке, огонёчки.

38

Эту штуку знает по себе каждый редактор. Он читает некую далёкую во всех отношениях рукопись, подчас просто глупую и неудобоваримую, мучается, увиливает от неё под разными предлогами, преодолевая душу, давит на неё глазами, как тот пахарь на плужные чапиги, но проходят сроки, минуется барьер отторжения и несовместимости, и вот, глядишь, вошёл, попривык, освоился в этой чужой цивилизации и системе цен, и с разгону энное ещё время остаёшься в тех же её дурацких координатах и под её, не нужным тебе, обаянием.

Нечто похожее случилось со мной в случае с бирюзовой илпатеевекой тетрадью.

Волей-неволей начав, помните, читать, а затем вовлёкшись в вынужденные вокруг неё разыскания, я относился к автору, незаметно перебравшемуся в герои, если не с антипатией, то всё же сдержанно, с вежливым безразличием. Однако, дальше больше, когда я в меру сил проник в его если не сознание, то, как он сам говорил (слямзив у Блока в свою очередь), в способ понимать вещи, я, хотелось того или нет, тоже ощутимо изменился, как мне кажется. Я как бы внутренне пришёл к тому, о чём вовсе не помышлялось на старте. Во всяком случае, как-то так получилось, но портрет Саи-Бабы со стола моего исчез, быть может, даже по собственной его, Саи-Бабы, инициативе.

После года Лошади и кончины Илпатеева минуло без малого пять лет. Издательство моё завершило наконец переход на коммерческие рельсы, и хотя начальство, добывавшее раньше хлеб идеологической лояльностью, ныне культивирует предприимчивость и напор инициативы, по составу оно в основном то же, благо что столь ценные для бизнеса связи свято берегутся им с прежних времён.

Однако налоги новонарождающегося государства так покуда высоки, что впрямую толкают новорождённых бизнесменов не только на дальнейшее преодоление в себе нравственного закона, но и на сокращение подельщиков.

Короче говоря, я, как и следовало ждать, оказался на свободе и какое-то время промышлял продажею книг у центрального книжного магазина на проспекте Ленина, используя кое-какие сохранившиеся по издательству и с институтских времён источники, а с недавних совсем пор устроился продавцом в частную книжную лавочку. Это не Бог весть какая удача, но зато я жив-здоров получше гораздо нынче многих.

Лавочка наша о двух полуподвальных комнатках находится в том же дворе (немного вглубь от проспекта), что и Пашин, знакомый читателю, гараж, и ко мне по-соседски заглядывают и Паша, и Семён Емельянов, и Пашина жена Зоя, и однажды даже была Маша Резникова, с которой, как я ошибочно полагал, мы должны были не увидеться больше никогда. Ан нет вот. Маша привезла из Средней Азии поступать в наш университет вторую свою дочь.

Жизнь вокруг такова, что сама по себе отчётливее выкристаллизовывается всего одна простенькая мысль: благородные негодования на плохое, если таковые есть, получают лишние причины к дальнейшему росту, если вдохновлённые ими социальные преобразования всё-таки имеют несчастье произойти.

Без былого интереса, но я всё же вглядываюсь в лица моих сверстников, и на диво схожими выраженьем кажутся мне они. Так или эдак тянул ты лямку, искал ли чего или не искал, а жил, как Бог на душу положит, кроме озаботной изношенности и фальшивоватой бодрости, скрывающей глубинное недоверие, основная беспрерывная тема их одна — усталость. Ну кто б в самом деле выкрикнул сегодня из наших: «Ребята, а моя жизнь удалась!» И кто ещё где-нибудь в одиноком уголочке не признался себе потихоньку хотя бы раз, что она проиграна?

Се ля ви.

Однако ж по ходовым нонешним ценностям лучше всех дела, пожалуй, у Семёна. У него всё схвачено, везде знакомства, он в ладу с новою властью, в авторитете у соседей и приятелей, и, что важнее, он, кажется, свой человек и у той почти не прячущейся сегодня силы, что направляет и контролирует жизнь города.

Паша Лялюшкин, как прежде, дружен с ним и с переменным успехом занимается средним бизнесом, подобно большинству в прошлом инженеров-технарей. Былого пружинистого одушевления, вызывавшего всеобщую нежность и любовь, заметно в нем поубавилось. Он похудел, потемнел, отпустил шкиперскую седоватую бородку и всё чаще глядит на вас с прищуром, остерегаясь, как видно, быть использованным в корыстных целях как со стороны гениальных своих идей, так и неизжитой до сих пор доброты. Живёт Паша ныне за железной, не вскрываемой средним вором дверью и вечерами, отправляясь в гараж, кладёт в карман куртки газовый, без милицейского разрешения, пистолет...