Европеец
Шрифт:
Преданный Вам И. К.»
Чаадаев не успел написать статью, которую ждал от него Киреевский, — менее чем через полгода его не стало.
Эволюция, которую пережил Киреевский, привела к тому, что он вступил в спор с самим собой. «… У нас под русским духом понимают только отсутствие образованности», — писал он. Но кто же совершает эту ошибку? Не сам ли Киреевский, когда утверждает в «Девятнадцатом веке», что у нас «искать национального — значит искать необразованного?»
Перемены во взглядах Киреевского впечатляли даже его друзей. «Он перебывал локкистом, спинозистом, кантистом, шеллингистом, даже гегельянцем; он доходил в своем неверии даже до отрицания необходимости существования бога; а впоследствии он сделался не только православным, но даже приверженцем „Добротолюбня”. С Хомяковым у Киреевского были всегдашние нескончаемые споры: сперва Киреевский находил, что Хомяков чересчур церковен, что он недостаточно ценил европейскую цивилизацию и что он хотел нас нарядить в зипуны и обуть в лапти; впоследствии Киреевский упрекал
Герцен тоже писал о резкости перемен, произошедших в Киреевском, писал много и всегда с грустью. «…Этого человека, твердого и чистого, как сталь, разъела ржа страшного времени. Через десять лет он возвратился в Москву из своего отшельничества — мистиком и православным». Герцен считал «нелепым» то решение вопроса о современности Руси, которое отстаивал Киреевский, но он настойчиво противопоставлял его другим славянофилам. Киреевский, писал он, «верит в славянский мир — но знает гнусность настоящего».
Справедливость последних слов Киреевский подтвердил, когда за полгода до смерти написал письмо Вяземскому, содержавшее убийственную характеристику того подавления свободной мысли, которым ознаменовало себя царствование Николая I. «… Покойный император, — писал он, — никогда не любил словесности и никогда не покровительствовал ей. Быть литератором и подозрительным человеком в его глазах было однозначительно. Может быть, когда князь Вяземский будет писать свою биографию, и он расскажет кое-что в подтверждение моих слов. Наши книги и журналы проходили в публику, как вражеские корабли теперь проходят к берегам Финляндии, то есть между схер и утесов и всегда в виду крепости. Особенно журнальная деятельность — этот необходимый проводник между ученостию немногих и общею образованностию — была совершенно задушена, не только тем, что журналы запрещались ни за что, но еще больше тем, что они отданы были в монополию трем-четырем спекулянтам. Мнению русскому, живительному, необходимому для правильного здорового развития всего русского просвещения, не только негде было высказаться, но даже негде было образоваться».
Нисколько не умаляя обобщающего значения этой характеристики, не «заземляя» ее на одном факте, нельзя не услышать в словах Киреевского крик боли, вызванный запрещением «Европейца». Это его журнал пытался пройти в публику «между схер и утесов» и «в виду крепости» и был «запрещен ни за что». Это ему не дали участвовать в здоровом развитии русского просвещения. Прошло четверть века, но старая рана кровоточила. Эту рану Киреевский унес в могилу.
Иллюстрации
И. В. Киреевский. Дагерротип 1840-х годов
Первая страница первого номера «Европейца»
Первая страница второго номера «Европейца»
И. В. Киреевский. Рис. Э. А. Дмитриева-Мамонова
Н. М. Языков. Литография К. Эргот
В. А. Жуковский. Портрет К. Брюллова
А. С. Пушкин. Портрет Т. Райта
Е. А. Баратынский. Портрет Ф. Берже
Программа журнала «Европеец» (ЦГАЛИ)
Текст статьи И. В. Киреевского «Девятнадцатый век» с пометой цензора С. Т. Аксакова и поправкой автора (ЦГАЛИ)
Письмо А. X. Бенкендорфа к К. А. Ливену о закрытии «Европейца» (ЦГИА)
Первая страница третьего (невышедшего) номера «Европейца»
Последняя страница третьего номера «Европейца», на которой было прервано печатание журнала
Первая страница автографа повести В. Ф. Одоевского «Петр Пустынник», предназначавшейся для опубликования в «Европейце» (ГПБ)
Примечания составителя
* * *
В настоящем издании полностью воспроизводятся первые два номера «Европейца», вышедшие в свет, и часть третьего номера, которую успели отпечатать до запрещения журнала.
Орфография и пунктуация приближены к современным. Устраняются, в частности, прописные буквы у существительных и прилагательных в середине фраз (Граф, Немецкий, Поэт, Ода, Палата, Московский, Англичане и т. п.), если такие написания не несут особой смысловой нагрузки. Однако сохраняются написания, отражающие произносительные нормы начала XIX века (Вернет, Аларик, Лудвиг, Мугамет, генварь, противуположный и т. п.). Устранен курсив как средство обозначения названий литературных произведений, периодических изданий и т. п. Названия заключены в кавычки в соответствии с современными нормами. Смысловой курсив, естественно, сохраняется.
Все примечания, имевшиеся в «Европейце», публикуются подстрочно. Так же редакцией даются переводы иноязычных текстов. Редакционные конъектуры заключены в угловые скобки. Очевидные опечатки исправлены без особых указаний на это.
При подготовке примечаний учтен материал, собранный комментаторами произведений И. В. Киреевского Ю. В. Манном (см.: изд. 1979) и В. А. Котельниковым (см.: Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984). Составитель имел счастливую возможность воспользоваться ценными советами и указаниями А. А. Гозенпуда, К. Дорнахера, А. К. Кенигсберг, Б. Н. Комиссарова, 3. И. Плавскина, С. А. Ренсера. М. А. Турьян, А. С. Янушкевича, которым выражает глубокую признательность.
Европеец. № 1
I. Девятнадцатый век
Авторизованная копия части текста статьи с пометами цензора «Европейца» С. Т. Аксакова и соответствующими поправками, внесенными И. В. Киреевским, — ЦГАЛИ. Программная статья журнала, послужившая одним из главных поводов к его запрещению, была по-разному принята современниками. «Статья твоя о 19-м веке, — писал Баратынский, — непонятна для публики только там, где дело идет о философии, и в самом деле, итоги твои вразумительны только тем, которые посвящены в таинства новейшей метафизики, зато выводы литературные, приложение этой философии к действительности отменно ясны и знакомым чувством с этой философией, еще не совершенно понятной для ума» (Баратынский. С. 514). В другом его письме говорится: «Обозрение 19-го века богато мыслями, но ежели бы мы были вместе, я в некоторых с тобою бы поспорил. Это — не критика. Предмет так обширен, что можно глядеть на него с множества разных точек, и замечание мое доказывает только, что ты разбудил во мне мысленную деятельность» (ТС. С. 34). Одоевский отметил, что статья Киреевского «отзывается заветными словами фанатического шеллингианства, которому мы все заплатили дань, и потому она не понравилась, или, лучше сказать, не была понята…» (цит. по: ВГ. С. 119). Погодин уже после закрытия «Европейца» писал Шевыреву: «В этой статье я не вижу ничего преступного, ничего непозволительного; но она мне не нравится с другой стороны, как собрание исторических парадоксов, и я собирался писать на нее рецензию; но теперь нельзя. Киреевский мерит Россию на какой-то Европейский аршин, Я говорю в смысле историческом, а это — ошибка. Европа себе, мы себе, говорит у меня Долгоруков в трагедии, Россия есть особливый мир, у него другая земля, кровь, религия, основания, словом — другая история» (Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1891. Т. 4. С. 6). Позднее Писарев в статье «Русский Дон-Кихот» подверг «Девятнадцатый век» обстоятельному критическому разбору. Он писал, что «вся статья вертится на отвлеченных умозрениях», что «во всей статье переплетается московский сентиментализм с каким-то сердечным влечением к европейскому Западу» (Писарев Д. Я. Сочинения. М.: Гослитиздат, 1955. Т. 1. С. 233, 236).