Фатум
Шрифт:
Но вот, в самом конце коридора, Николь нашла то, что искала. То, что так боялась найти. На бледно-зеленой двери красовалась карточка: «Абрамс». Дрожащей рукой девушка повернула ручку и толкнула дверь. То, что она увидела, заставило ее всхлипнуть. Зажав рот рукой, на негнущихся ногах она медленно двинулась к кровати. Палата встретила девушку мерным жужжанием и пиканьем многочисленных приборов, а так же едким больничным запахом. Окна в палате были наглухо зашторены, и если бы не свет от панелей с многочисленными кнопочками, Николь даже и не поняла бы, что палата обитаема. Тусклая лампа рябила, освещая и без того мрачную палату холодным светом. Но ни скудность обстановки, ни отвратительный спертый воздух заставили девушку запаниковать: дело было в пациентке. На кровати лежала маленькая, сморщенная старушка: бледная и жалкая. Седые волосы, обычно собранные в толстую косу, разметались по подушке, под глазами лежали тени. Нет, это была не Мэриан. Это была какая-то тень, жалкая пародия на ее няню; скелет, обтянутый тонкой восковой кожей, мертвым грузом, лежащий на продавленной койке.
Сглатывая слезы, как во сне, девушка подошла
– Привет, няня, – прошептала девушка, вытирая слезы и изо всех сил стараясь сохранить твердость в голосе: не хватало, чтобы Мэриан еще и выслушивала чей-то плач. Женщина в коме, а она, Николь, будет плакать? Вот уж нет! – А я тебе тортик принесла, – и снова девушке пришлось взять паузу, чтобы сглотнуть ком, подступивший к горлу. Ее голос был неестественно веселым и наигранно-беззаботным. – Шоколадный, как ты любишь. Между прочим, ты даже представить себе не можешь, чего мне стоило принести его тебе целым и невредимым! Всю дорогу на него покушалась, – Николь попыталась выдавить из себя смех, но получилось что-то нервное и хриплое: отчаянная попытка ее организма замаскировать рыдания. – Так что вставай, няня, иначе тебе ничего не достанется, слышишь? И вообще, Ребекка сказала мне не возвращаться, пока ты не попробуешь его. Знаешь, сколько она его пекла? С какой любовью? Ты не можешь это проигнорировать. Плюс, мы с Эмбер собирались заехать к тебе и показать украшения, которые купим. Ты же говорила, что умеешь заряжать камни энергией, помнишь? – Николь начала говорить все, что приходило ей в голову. Тараторила, как ненормальная. Вспоминала то, что было как вчера, так и десять лет назад. Все, что слышала, и что думала. Что угодно, лишь бы не оставаться один на один со своими мыслями. Что угодно, чтобы не поверить в то, что сказали ей до этого врачи: что, мол, надежды у женщины никакой не было. – Вооооот, и когда мы тебе их принесем, ты же их сможешь зарядить, правда? Скажу по секрету, Эмбер приготовила подарок и для тебя тоже. Только ты не говори, что я ее выдала – это сюрприз. А еще мы хотим уговорить дядю поговорить с доктором Эндрюсом, чтобы он позволил тебе прийти на свадьбу. Но это тоже сюрприз, так что ты не выд-д-давай меня, лад-д-но?
И все. Заряд ее твердости кончился. Зажав рот обеими руками, чтобы заглушить стоны, девушка осела на пол и разревелась. Плотина, что сдерживала ее отчаянье, держалась лишь на надежде, что врачи лишь сгущали краски, но теперь, когда Николь воочию увидела Мэриан, надежда испарилась. Отрицание и чувство несправедливости заполнило девушку до краев: этого не может быть! почему она? почему сейчас? как она могла так поступить? Николь знала, что думала как последняя эгоистка, но ничего не могла с собой поделать. Девушка понимала, что содрогается от рыданий не столько из-за жалости к няне, сколько из-за жалости к себе: ведь это ее бросили, ведь это она осталась одна. Николь просто лежала на грязном, больничном полу, сжавшись в клубок, и ревела навзрыд: горько, надрывно и отчаянно. Ее не волновало, услышит ли ее кто или нет. Не волновало, что о ней подумают. Даже тот факт, что она распласталась на холодном грязном полу, не мог пробиться сквозь пелену отчуждения и полнейшего неприятия действительности. Страх, одиночество, уязвимость – вот что царило в ее сердце. Николь и подумать не могла, насколько важную часть ее жизни составляла эта маленькая сухенькая старушонка. Для девушки Мэриан представлялась кем-то вечным. Тем, кто существовал до нее, и будет существовать и после. Неиссякаемый источник любви, мудрости, заботы… Откуда взялась эта старая женщина, лежавшая на кровати? Почему же раньше Николь не замечала ни ее морщин, ни ее хрупкости? Почему сейчас она видит лишь тень, лишь старость? Почему эти знакомые до боли черты теперь казались ей чужими? Неужели то, что говорят в таких случаях – правда: что кома – лишь продление срока службы тела с отсутствующей душой?
Где-то в недрах сумки зазвонил телефон. Какая-то часть ее сознания, подсказывала Николь, что это была Эмбер. Видимо, они уже собирались уезжать. Ответить? Сказать ей? Нет. Пусть хотя бы кто-то в этот день будет счастлив. Медленно встав – сначала на четвереньки, потом на колени – Николь закрыла глаза, сделала пару глубоких вдохов и сосчитала до трех. Когда она открыла глаза, в них уже почти не было слез. Дав себе мысленного пинка за то, что распустила нюни, девушка, как могла, привела себя в порядок (к счастью, у нее всегда с собой была пачка дезинфицирующих салфеток) и, достав из сумки расческу, начала заплетать волосы Мэриан в косу. Совсем как когда-то сама Мэриан заплетала косы Николь. Закончив с прической, девушка умыла женщину влажным полотенцем, укрыла ее одеялом и расшторила окно: Мэриан терпеть не могла темноту. Девушка все еще чувствовала себя больной и разбитой, ее руки дрожали и плохо слушались, но, несмотря на это, Николь не давала себе спуску.
После того, как все возможные (на данной стадии) улучшения были завершены: в палате проветрено, пыль протерта, Мэриан умыта и причесана – Никки собиралась позвонить домой и предупредить, что задержится, но телефон разрядился. Такое с девушкой часто бывало: нелегко зарядить телефон, когда электричество дают строго по часам. Вообще, работа помогала: ей было некогда жалеть себя.
По сути, ничего не случилось, она просто сгущала краски. Мэриан просто взяла отпуск. Вот и все. И пока она будет отсутствовать, Николь проследит за тем, чтобы к ее возвращению все было готово.Девушка сходила к врачу и оформила все расходы на лечение на свое имя: тете это вряд ли понравится, но дядя ее точно поймет. Затем она поговорила с медсестрами, убедившись, что за ее няней будут хорошо ухаживать. Следующим пунктом в программе была поездка в клинику: Николь хотела принести Мэриан ее личные вещи. Главное, чтобы в клинике еще не избавились от них.
Пожитков у Мэриан было немного: во-первых, коллекция морских камней, которую женщина собирала, украдкой покидая территорию клиники, на берегу. Все знали, что она этим грешила, но закрывали на это глаза: она была из тех, кто добровольно находился в лечебнице (после курса “лечения”), так что даже если бы она и сбежала, ничего страшного в этом не было бы. Во-вторых, коллекция плетеных браслетов, материалы для которых она тоже добывала тайком, и, самое главное, ее альбом. Это был своего рода графический дневник женщины. Там она рисовала все, что с ней было, все, что она чувствовала и так далее. Эта вещица больше всего пробуждала в девушке любопытство, но Мэриан позволяла ей смотреть лишь некоторые картинки. Забавно, но теперь, когда Николь держала эту книжечку в руках, соблазна не было. Будто весь шарм и загадочность этой чудесной тетрадки заключались в ее владелице, и без нее этот альбом был не более чем любительским комиксом, да еще и без текста.
Дядя Фил помог ей все упаковать. Он, собственно говоря, и охранял вещи от санитаров. Николь хотела взять его с собой в больницу, но доктор Эндрюс запретил, да и Никки понимала, что это не очень разумно. Тем более что вел Филипп себя очень странно, гораздо более странно, чем обычно. Он постоянно хотел что-то сказать, но как только начинал говорить, напрочь забывал, о чем речь. И при этом у него был такой несчастный вид, что у Николь сжималось сердце.
Упаковав все самое необходимое, девушка уже шла к выходу, когда ее кто-то окликнул. Оклик она услышала не сразу, потому что все ее мысли были обращены к няне, и к тому, сколько еще дел нужно было переделать, чтобы сделать ее пребывание в больнице более комфортным. Только когда ее позвали второй раз, Николь обернулась и увидела высокого черноволосого мужчину, с интересом разглядывающего ее. На вид незнакомцу было около тридцати лет, и, несмотря на смуглую кожу, он выглядел болезненно бледным. Он был весьма привлекателен, однако, в то же время было в нем что-то пугающее, что так и подмывало сорваться с места и бежать куда подальше. Возможно, у девушки просто разыгрались нервы на почве последних событий, а, может, в мужчине действительно присутствовала какая-то чертовщинка. Или, как вариант, решающее место сыграло то, где они находились – в дурке – а подобные заведения не очень располагали к дружескому общению. Но все же, несмотря на внутренне смятение, у Николь было такое чувство, что она уже где-то видела этого человека. Рассмотрев его одежду, а одет он был во все черное – черные штаны со стрелками, черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами и засученными до локтей рукавами – не самый подходящий прикид для такой жары, девушка наконец-то вспомнила его. Она видела его здесь же, несколько дней назад. Дракула. Кажется, так она его запомнила.
– Николь, верно? – он в ожидании смотрел на девушку, его губы были слегка изогнуты в намеке на улыбку. – Николь Кларк?
– Да, – осторожно ответила девушка. Она не особо интересовалась вампирами, но все же была уверена, что лучше с ними не пересекаться. Особенно, если под рукой не было чеснока, осинового кола или святой воды. – Мы знакомы?
– Были, – кивнул Дракула, улыбнувшись в полную силу. Да, улыбка определенно шла мужчине, хоть Никки и показалось, что глаза она не затронула. Но, по крайней мере, клыков у незнакомца не было, а это не могло не радовать. – Когда-то очень давно ты дала мне это, – не переставая улыбаться, мужчина протянул к ней ладонь, на которой что-то лежало. Присмотревшись, Никки поняла, что это: фигурка Симбы* из киндер-сюрприза. Потрепанная, с облупившийся краской, у Николь была когда-то точно такая же. Правда до того, как она подарила ее… И тут девушку осенило. Не веря собственным глазам, она оторвала глаза от игрушки и посмотрела на мужчину совершенно по-другому: да, однако он очень вырос. Конечно, если присмотреться, можно было угадать ямочку на подбородке, скрытую небольшой черной щетиной, шрам на левой щеке, и глаза…Те же выразительные, мальчишеские карие глаза.
– Дэвид? – все еще не веря, спросила Николь. – Дэвид Абрамс?!
Она поставила коробку и бросилась на шею знакомому незнакомцу, который гостеприимно принял ее в свои объятия. Сколько прошло лет? Тринадцать или больше? На глазах девушки непроизвольно выступили слезы. Подумать только, за последнюю неделю она плакала больше, чем за последние десять лет! Дэвид… Он здесь. Он-таки нашел их. Он…В голове девушки зароились вопросы. Так обычно и бывает, когда очень давно не видишься с человеком, а потом, при встрече, теряешь дар речи; стоишь, как рыба и молчишь, не зная с чего начать. Вскоре, однако, эта проблема уступила свое место другой, более серьезной: Мэриан, его мать, была в коме. Черт с ними, с расспросами, но как она ему об этом скажет?!
– Ты чего? – почувствовав, что девушка застыла в его объятиях, Дэвид разжал руки и взглянул ей в лицо. – Что-то случилось?
Как ему сказать? Как сказать человеку, которого разлучили с матерью чертову тучу лет назал, что та, которую он наконец-то нашел, в коме? Что она попала в больницу за несколько часов до их встречи? Как, черт возьми?!
– Дэвид, твоя мама…, – начала Николь, не имея ни малейшего понятия, как закончить. – Она…
– Она…что? – мужчина отступил на пару шагов, чтобы лучше видеть ее лицо. Он уже не улыбался, а его смуглое лицо стало непроницаемым. – Только не говори, что она…