Флирт

Никки моргнул мне единственным голубым глазом, потом вернул завесу волос на место.

— Многие, особенно женщины, шарахаются от шрамов. У них на лице сразу отвращение или испуг. У тебя — ни того, ни другого.

Я пожала плечами:

— Если вы знаете всех, кто бывает у меня в постели, то должны понимать, что шрамы для меня не запрет.

— Ты про вампира со шрамами от святой воды, — сказал он.

Я кивнула.

Он несколько секунд подумал, потом кивнул в ответ.

— Наверное, ты видала и похуже.

— Дело не в похуже-получше, Никки, дело в том, что шрам — это просто одна из твоих черт. Не плохих, не хороших — просто твоих. — Я протянула левую руку внутренней стороной вверх, показала на бугорок рубцовой ткани на сгибе. — Вампир. — Показала на шрамы от когтей рядом: — Ведьма-оборотень. — Провела пальцами по ножевой ране, от которой изогнулся крестообразный шрам ожога. — Нож и ожог — от слуг-людей двух разных мастеров-вампиров. — Я показала плоский гладкий шрам на верхней части руки. — Это в меня стреляла подружка одного мерзавца. — Не боялась бы я засветить ножны на спине, я бы показала еще и шрам на ключице. — Есть еще несколько, но для них нужно более близкое знакомство.

Он посмотрел мне в лицо:

— Мало кто из оборотней-львиц захочет одноглазого самца.

— Это старый шрам, — ответила я. — Думаю, что ты сейчас вполне компенсирован.

Он кивнул.

— Но у меня есть слепая сторона в обеих формах — в драке это мешает.

— Я обычно сама за себя дерусь.

Он усмехнулся:

— Почему у тебя до сих пор и нет пары и твоя львица так и ходит в охоте. Если бы ты взяла себе пару, этого бы не случилось.

Поговорю с нашими местными львами — почему они этот вопрос обошли. Но надо в их защиту сказать, что я бы им не поверила — сочла бы, что это Хэвен пытается снова забраться мне в штаны после нашей ссоры. Так что они тут не виноваты.

— Это не просто охота, — сказал Джейкоб. — Это охота чертовски сильная. Никогда ни одна самка не заставляла меня так забыться.

— Значит, пар нет ни у кого из вас, — ответила я.

— Она права. Не только ее переборчивость довела до этого.

— Говорят, что мужчин определенного возраста и достатка тянет на женитьбу, — сказала я.

— Это ты нам «Гордость и предубеждение» цитируешь? — спросил Джейкоб.

— Боюсь, что да. Прошу прощения.

— Я бы все равно не узнал, что или кого ты цитируешь, — сказал Никки, и слышно было, что он не очень этим доволен.

— Но я понял, что ты этой цитатой хотела сказать, — вмешался Джейкоб. — У меня уже седеют волосы, а я не выбрал себе подруги, не завел территории, и в моем прайде только самцы, если не считать одной львицы. Но она мужчинами не интересуется и потому проблем не создает.

— Мы слишком много разъезжаем, чтобы заводить женщин и детей, — сказал Никки.

Джейкоб кивнул:

— Вот это я и говорю себе все время. А теперь, Анита, садись в машину. Работа у нас все равно остается. И помни, что я тебе сказал — насчет контролировать свою сторону проблемы. Ничего из того, что мы могли бы сделать, не стоит жизни твоих бойфрендов.

— Согласна, — ответила я от всей души.

Он вернул мне жакет. Я его надела поверх пустой кобуры, но большой нож все еще лежал у меня вдоль хребта.

Джейкоб придержал для меня дверцу, и я не стала протестовать против этой галантности, хотя в данной ситуации она была для меня еще более дикой, чем обычно. Никки сел за мной и прислонился к спинке моего сиденья.

— Мне очень жаль, что ты оказалась нашей работой, Анита.

— И мне жаль, — ответила я совершенно искренне, хотя причина, быть может, была иная.

Джейкоб сел за руль и сказал:

— Пристегнись. Если решишь делать глупости, это на пару секунд тебя задержит.

Я застегнула ремень.

— Значит, следуем твоему плану?

— Да, — ответил он. — Ничего не изменилось.

— Значит, вы все равно убьете тех, кого я люблю, если я не подниму мертвеца для вашего клиента?

— Да, — ответил он.

— Да, — подтвердил сзади Никки.

— Что ж, тогда все ясно.

— Да, — сказал Джейкоб, заводя машину, — все ясно. Ты убьешь нас, если сможешь и будешь при этом уверена, что это не поведет к смерти твоих мужчин. Мы тебя убьем, если ты нас вынудишь.

— Отлично, — согласилась я. — Теперь мы все знаем правила.

— Отчего ты не боишься? — шепотом спросил Никки у меня из-за спины.

— Страх не помогает.

— Бывают храбрецы, но всегда нюхом чуешь от них страх, и пульс у них ускоряется. А у тебя — нет. Ты действительно ничего не боишься.

— Если я буду бояться или злиться, у меня возрастет пульс, сердце зачастит, давление подпрыгнет и труднее будет держать в узде зверей. Джейкоб высказался ясно: я не могу себе позволить потерять над собой контроль в одной автомашине с вами.

— А поскольку тебе надо сохранять над собой контроль, ты его и будешь сохранять — вот и все, — сказал он.

— Вот и все, — повторила я, запоминая, куда едет Джейкоб, чтобы если мне удастся пережить эту ночь, было куда направить полицию за ее клиентом.

— Если б я знал, кто ты такая, мог бы и не взяться за эту работу, — сказал Джейкоб.

— Приятная мысль, но она же нам не поможет?

— Нет, потому что мы взяли деньги клиента и должны доставить товар.

— Тогда мне совершенно не важно, чувствуешь ты свою вину или нет, Джейкоб. Мне даже как-то хуже, что ты можешь убить тех, кого я люблю, тех кем горжусь, и меня, быть может, и жалеть об этом будешь, но все равно убьешь. Это не честь, Джейкоб. Это тебе твоя совесть говорит, что ты поступаешь неправильно.

— Не совесть, Анита, а либидо, мой зверь. У него совести нет.

В этом он прав, но еще я знаю, что животное-оборотень — не просто животное. В нем есть личность, а у личности — совесть. Обычно зверю на нее наплевать, и он может тебя заставить творить страшные вещи, с памятью о которых трудно потом жить, но в этот раз звери Джейкоба и Никки были на одной стороне с их совестью. Это давало мне надежду, и я ее прокляла, потому что иногда надежда может сохранить тебе жизнь, а иногда привести к гибели худшей, чем можно себе вообразить. Надежда — ненадежный друг, когда тебя возьмут ребята с пистолетами. Но моя львица и их львы вожделели друг друга — в каком-то смысле. А вожделению я доверяю. Надежда тебе соврет за милую душу, а вожделение — оно вот оно: такое, как есть. Надежда внушает ложные ожидания, а похоть может стать оружием, которым я их разделю. Разделяй и властвуй — стратегия древнейшая, и не без причины.

Мы приехали в очень симпатичный квартал в той части Сент-Луиса, где дворы большие, а дома еще больше. Иногда на участках поменьше стояли дома побольше, будто их владельцы чувствовали себя неуверенно и таким образом что-то компенсировали. Дорожка, на которую мы съехали, красиво извивалась, уходя далеко от дороги к дому не меньше всякого другого и окруженного таким большим двором, каких я еще не видела. От дома и до двора, спланированного профессиональным ландшафтным дизайнером, все тут дышало деньгами и профессиональным уходом и на первый взгляд — может, не только на первый, — не ради компенсации комплексов было построено. Идеальная картинка, созданная так, будто сейчас из кустов выскочит журнальный фотограф и нащелкает снимков на обложку.