Футбол

Где-то раз в две недели я примерно по часу беседую со своим агентом. Среди моих любимых тем для разговора: если бы ты мог жить в любом месте мира и делать любую работу, что бы ты выбрал? (Виллу на холмах Ибицы, писательство, которым бы я занимался, попивая хорошее вино и закусывая хрустящим хлебом с ветчиной.) Что ждет футбол? (Создание Европейской суперлиги, вне всяких сомнений, вопрос лишь в том, когда ее запустят.) Почему это все еще работает? (После стольких лет общения с ним я до сих пор ни на шаг не приблизился к ответу на этот вопрос.)

В течение разговора мы переходим на более узкоспециальные темы. Как наша страна превратилась в такую помойку? (Благодаря огромному госдолгу.) Какой наилучший путь выхода из кризиса? (Более масштабный экспорт товаров.) Что творится в клубе, который он поддерживает? (Скверный менеджмент, недостаток средств.) Как вышло так, что я был более талантлив, чем все остальные его клиенты вместе взятые, но не сумел выжать из этого максимум?

Вопрос справедливый, но он не делает ответ на него сколько-нибудь проще. Когда что-то заканчивается, человек испытывает горечь разочарования, которое трансформируется в пять различных состояний, что вам подтвердит любой психолог:

ОТРИЦАНИЕ И ИЗОЛЯЦИЯ

Я играл на высшем уровне и получал десятки тысяч фунтов стерлингов в неделю. Один из клубов, на который я работал, сделал меня объектом рекордной трансферной сделки в своей истории. Несколько раз подряд я становился «Игроком года» (сделаю паузу в этом месте, чтобы насладиться аплодисментами). Я брал трофеи и играл против всех больших звезд, которых только способна предложить Премьер-лига. Но когда ситуация принимает серьезный оборот, ничего из перечисленного выше уже не берется в расчет.

Несколько лет назад, на пике своих финансовых возможностей, я обнаружил вдруг, что практически все хорошие вещи в моей жизни, ради которых я трудился, за какую-то ночь почти полностью исчезли стараниями самодовольного тренера, одолеваемого жаждой бахвальства. После одного матча Премьер-лиги у нас появились с ним разногласия – мы обменялись некоторыми репликами, как это бывает во всех раздевалках по всей стране, и обычно такие конфликты разрешаются легко и быстро одним рукопожатием. Но в этом случае все дошло до того, что тренер сделал меня козлом отпущения в глазах всех остальных.

С того самого момента я превратился в изгоя, я был вынужден тренироваться и переодеваться в раздевалке молодежного состава, мне запретили любое общение с прессой, меня даже есть заставляли в одиночестве, чтобы я никак не мог контактировать с первой командой. В тех редких случаях, когда я натыкался где-то на своих партнеров (даже если это была парковка тренировочного центра рано утром), я видел, равно как и ощущал, насколько некомфортно им находиться рядом со мной. Не потому, что я им не нравился; они просто были до дрожи напуганы, что их поймает менеджер или кто-то из его штаба, когда они будут беседовать с игроком, к которому все относятся так, словно он страдает от заразной болезни.

Помимо этого бахвальства сложнее всего было принять то, что игроки, которых я считал своими друзьями – люди, с которыми сидел рядом в командном автобусе годами и ради которых сражался в матчах так, словно от этого зависела моя жизнь, – были так обеспокоены тем, что с ними может случиться то же самое, что закрывали глаза на любые проявления несправедливого отношения, которому подвергся один из их партнеров по команде. Но мне не стоило удивляться. В свой первый же день в качестве профессионального игрока я понял, что в этом деле каждый сам за себя.

ГНЕВ

Меня раздражает то, что люди считают себя вправе судить мою карьеру: эксперты, фанаты, семья и все остальные. Один американский игрок постоянно рассуждал о менталитете британцев. «Если кто-то здесь преуспевает, – говорил он, – вы все сразу же начинаете завидовать. В Штатах народ вдохновляется чужими успехами». Исторически сложилось так, что я мало общался с американцами лично, но в этом вопросе вынужден с ним согласиться.

Практически все игроки, которых я знаю, ощущают зависть со стороны болельщиков: благодаря деньгам, которые те зарабатывают, девчонкам, которых те привлекают, и стилю жизни, который те ведут. Это особенно отчетливо видно, когда дела на поле складываются неважно. Я сидел на нескольких фанатских форумах, и число людей, восклицающих там: «Я плачу тебе зарплату», поразило меня. Это аргумент, с которым мог выйти на спор пятилетний ребенок. Годами моим заученным ответом был: «Что ж, должно быть, твой дом будет побольше моего?», пока я не решил узнать у одного из своих клубов, какая часть наших зарплат напрямую зависит от продаж билетов на матчи. Выяснилось, что в процентном соотношении – около 26 %, и средний показатель по Премьер-лиге не сильно выше.

И кое-что еще: я изучал футбол на протяжении всей своей профессиональной карьеры, и притом изнутри, так что если вы вздумаете спорить со мной о тактике, игроках, тренерах или о чем угодно еще, я буду более осведомлен, чем вы, и никак иначе. Как однажды сказал мне отец, абсолютно нормально признавать себя неправым время от времени. Меня приводит в ярость то, что люди, беседуя со мной о футболе, говорят не со мной, а сами с собой. Футбол – настолько эмоциональная тема для разговора, что каждый думает, что его мнение сродни евангелию. Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь учил меня, как я должен играть в футбол; я знаю, как это делать. Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь распекал меня и отчитывал; я жду, что все будут на стороне моей команды, даже если все складывается не так, как планировалось изначально.

Несколько лет назад я играл в матче, который судил Роб Стайлз. Мне казалось, что он подсуживает команде-гранду (в очередной раз), и я говорил ему об этом при каждой возможности. Спустя какое-то время в игре наступила пауза, и я решил обменяться с ним парой любезностей:

– Да ну на хрен, Роб, какой тут был риск? Тут каждый раз фол, а ты, блин, ни хрена не видишь!

– А ну завали! Ты судил когда-нибудь раньше? – получил я в ответ.

– Нет, – ответил я. – А ты играл когда-нибудь раньше?

– Не так плохо, как ты, – ответил он.

Должен признать, он парировал мой выпад с блеском, и с тех пор я миллион раз применял его аргумент в спорах с арбитрами, но в обратную сторону. Но он все равно ублюдок.

ТОРГ

Ну ладно, мы не стали чемпионами мира, что было моей целью в детстве, когда отец купил мне тот альбом со стикерами Panini за 1986 г. Но опять-таки, это удалось немногим игрокам; еще меньше среди них британцев. Я сделал хорошую карьеру, если подумать. Существуют места, куда я могу прийти, рассчитывая на бесплатную выпивку за счет заведения, а есть клубы, появись я в которых, на меня тут же накинется разъяренная толпа – но это ведь в порядке вещей, правда ведь? Я никогда не чувствовал, что зарабатываю столько, сколько должен в сравнении с другими игроками, на которых работала огромная пиар-машина. С другой стороны, за неделю я зарабатывал больше, чем все мои друзья получали за год, и я старался делиться с ними нажитым так щедро, как только мог.

Я потерял счет случаям, когда оплачивал ежегодный совместный отпуск с друзьями и семьей. Я не хвастаюсь. По сути, начиналось все совсем не так. Но то, как все развивалось, кажется мне куда более интересным. Вначале мы покидали страну ради своего рода двухнедельного запоя с агрессивным флиртом, а иногда и с жестокими драками, спровоцированными пьянками и тем же флиртом.

Потом я стал зарабатывать больше денег, чем все остальные – причем вместе взятые. Это открыло новые возможности, я узнал о существовании ранее неизвестных мне культур, мне стал доступен более высокий уровень жизни. Я многое мог позволить себе, чего не было никогда раньше. Отличное вино, произведения искусства, роскошный отдых на самых дорогих курортах. Вкуснейшая еда, огромные дома, новые машины, дорогая одежда. Женщины. Мне открылся целый новый мир. И я полюбил его. Многие вещи, которыми я начал интересоваться, представляли для меня интерес лишь потому, что мой финансовый советник пытался таким образом разнообразить мой инвестиционный портфель. Я из тех, кто никогда не купит шоколадный батончик, не узнав его историю, так что легко понять, почему во мне пробудился интерес ко всем этим вещам. Я ходил по галереям, дегустациям вин, шикарным ресторанам, все время чему-то учась и впитывая в себя новые веяния, видел то, что проходило мимо того социального слоя, к которому я принадлежал.