Гамбит. На сером поле

Ох, не тот костюм он выбрал для свидания, придя к ней безоружным, но, проклиная свой выбор, убеждается, что и ее так же был неверным. Кое-как расстегнув кобуру, Адам стащил ее с девушки вместе с пальто, когда ее проворные пальчики запутываются в его волосах на затылке, притягивая голову ближе, хотя, вроде бы, ближе уже некуда. Все это кажется очень плохой идеей, но ровно до тех пор, пока его правая рука не сжимает чувствительную кожу женской груди, и от ее громкого стона в ответ ему становится уже совершенно не смешно. Больше ему не кажется. Теперь Адам точно уверен. Все закончится очень плохо, если вовремя не остановиться, жаль, что стоп линия далеко позади в коридоре возле двери детской, примерно там же, куда только что отлетела ее рубашка, которую Адам одним рывком стащил через ее голову, а потом буквально вжал в себя хрупкое женское тело, чтобы не накинуться.

Спроси сейчас у обоих о самоконтроле, ответят в один голос: «Нет, не слышали», если вообще смогут расслышать сам вопрос сквозь шум крови в ушах. В свое оправдание каждый ответит, что не он первый начал, и покается, что не он бы закончил. И радуясь, что самообладание не взяло ни над кем верх, каждый из них пытается почувствовать вкус близости, пока реальность не спустит их жестким приземлением с небес на землю.

«Плохая идея», – просто, чтобы напомнить себе так, на всякий случай, думает Адам. «Катастрофа», – чисто в описательном порядке отмечает Миа. И, смирившись с практически полной аннигиляцией, в которой притяжение побеждает невесомость, массы и энергии больше не имеют для них значения.

Адам уже не думает, как именно ей удается полностью расстегнуть его рубашку, позволяя маленьким прохладным ладоням коснуться каждого дюйма разгоряченной кожи под тонкой тканью. Не в его правилах оставаться ведомым и, быстро справившись с ремнем на ее брюках, он расстегивает их, к собственному удивлению, без каких-либо зазрений совести. Для проформы он еще позвал ту пару раз, переместив губы на шею девушки и прикусив тонкую кожу над ключицей, но услышал только просящий стон в ответ, окончательно отогнавший совесть куда подальше и, очевидно, надолго. Адам вздрагивает, когда подушечки тонких пальцев едва ощутимо скользнули по шраму на спине, и, судорожно выдохнув, быстро отдергивает ее руку, сжав ее хрупкое запястье в своей. Не приведи Господь, она сейчас вспомнит, как тот шрам ему достался, и об этом лирическом отступлении в их общении можно будет забыть. С Эванс всегда нужно держать ухо востро, даже сейчас, когда она в столь уязвимом состоянии. Особенно сейчас, когда он не менее уязвим. И ее закрытые глаза не повод расслабиться, сбитое дыхание не причина забыть, кто рядом с ним. Ей, в свою очередь, стоило бы так же помнить, кто сейчас с ней, и кем он является на самом деле.

И она понимает. Молчит и понимает. Быстро сориентировавшись в обозначенных для прикосновений границах, Эванс опять настойчиво идет в наступление, отказываясь услышать голос рассудка, заглушенный звоном пряжки ремня его брюк. И вот теперь, когда маски и карты сброшены, и оба блефуют до последнего, у Адама больше нет сомнений, что в их блефе намного меньше самого блефа, чем правды. Он сдается первым, но только чтобы им обоим не проиграть.

– Стой, – с неимоверным усилием вырывая губы из столь сладкого плена, шепчет он, не повышая голоса, и едва слышимый шепот громом звучит в ушах обоих. Голос в пределах слышимости, но без его истинного звучания обрушивает на них обоих лавину сомнений.

– Я делаю что-то не так? – ее мягкие губы совсем близко возле его уха, а теплое дыхание щекочет шею.

«Все так! Все слишком, мать ее, так! Все, рядом с ней – слишком», – думает он, коснувшись ее лба своим, снова едва касаясь ее губ и тут же отпрянув. Не зная Эванс, можно было бы подумать, что она действительно сомневается в своих действиях, но для него не секрет, что дело не в этом. Вопрос возник из-за отсутствия опыта, боязни ошибиться, и внезапного желания зайти намного дальше, чем банальная игра в поддавки, раунд в которой на этот раз за ней.

– Подожди, – чуть слышно из-за шумного дыхания ответил он. – Я не железный, – неубедительное предостережение, когда его руки на ее голой спине и спускаются ниже. Пусть она поймет насколько они близко от пропасти, почувствует последний шаг перед невесомостью и обрывающим всё внутри чувством полета. Пусть хоть кто-то из них одумается, если не он, то хотя бы она, и если не из благоразумия, то хотя бы из-за страха перед неизвестностью. А перед неизвестностью ли? И стены детской комнаты давят на него, ломая волю.

– Очень на это надеюсь, – соглашается она, когда его инъекция реальности оказалась на чистом плацебо и не берет ее ни на йоту.

От сладкого, тягучего поцелуя мягких губ в шею ему становится дурно. И не от того, что поцелуй плох, а совсем наоборот. Его мозг отключается окончательного ровно после момента, когда он с гортанным рыком стаскивает с нее брюки, а затем снова приподнимает над полом и прижимает собой к стене.

«Слава Armani», – едва не восклицает Адам, когда плотный костюм надежно защищает не только снаружи, но и изнутри. Сшитый на заказ, он не тряпки из масс-маркета, его не снять на «раз-два», как он думает, а на «три-четыре», он уже слышит щелчки застежек на своем поясе, и выдержка Адама, подобно его хваленому самоконтролю, трещит по швам.

– Хватит, – сдался Адам, осторожно отодвинул ее от себя и усадил на стопку коробок в углу комнаты, кладя лоб ей на макушку, чтобы отдышаться, но не тут-то было. Пока успокаивался он сам, некому было успокоить Эванс. Ремень упал поверх пальто, когда он едва успел перехватить ее руку.

– Все настолько плохо? – ее тихий голос звучал расстроено, подстегивая, подталкивая, нашептывая, что можно, даже когда нельзя, если очень хочется.

«Ненормальная», – с иронией отметил Ларссон. И, правда, откуда ей знать, какого сейчас ему держать внутри все, что накопилось за долгие годы, начиная от вполне невинных объятий и заканчивая вполне осознанными желаниями. Не ее вина, что как суррогат без личности он для нее желаннее, чем вполне конкретный человек, но и он не виноват, что еще одного груза эмоциональных проблем ей не вынести. Эванс едва справляется за себя, куда ей еще и за того парня.

– Неэтично, – почти оправдался Адам и почти поверил в свое оправдание, когда последний кусок ткани, надетый на ней, уже стянут вниз и запутывается на худых лодыжках.

Ее: «Серьезно?» – было заткнуто в горло грубо протолкнутым в ее рот языком. «Вот сейчас?» – скептически возмутилась бы она, но воздуха в легких не остается из-за поцелуя, больше напоминавшего атаку дикого зверя на ее губы.

Менее удобного момента порассуждать о морально-этической стороне вопроса их близости подобрать не смогла бы даже она сама, причем на трезвую голову. Миа уже готова была высказать ему на чистом местном диалекте английского, что, мол, кто-то попутал берега, Мэн, но последнюю функционирующую рациональную часть ее мозга закоротило, когда широкая мужская ладонь, коснулась там, где была сейчас желаннее всего.

– Ах, – и от резкого и немного грубого проникновения ничего более развернутого ей выдать не удалось, и стройные ноги сами собой обвили чужую поясницу и прижали его ближе.

Очень хотелось высказать, что ломаться, как стеснительная барышня, ему не к лицу, и незачем было тянуть так долго, но уверенное движение его руки опять помешало сформулировать мысль и сказать хоть что-то более-менее внятное, за исключением громких и жарких стонов, вырвавшихся, казалось, из самого горла.

«Чтоб тебя, Эванс!» – выругался Адам, едва справляясь с дрожью, пробегавшей по позвоночнику острыми разрядами электричества. «Плохая идея! Очень плохая идея!» – колоколом зазвенело у него в голове вместе с ее стонами. Слушать их было просто невыносимо. Вернее, не так. Слушать их и не быть в ней, теперь было опасно для здоровья, а в данной ситуации еще и причиняло вполне ощутимую физическую боль. Адам очень старался сосредоточиться, абстрагироваться от острого тягучего желания, бившего по оголенным нервам, и призвать последние крупицы рационального, но извивающаяся на его руке девушка со срывающимися с губ стонами удовольствия в ответ на столь грубые и непристойные ласки действовала на мозг сродни сильным психотропным препаратам.

– Да, черт! – полностью взяв процесс в свои, а точнее в его, руки, она сама открывалась ему навстречу.

Все мизерные шансы на попытки сосредоточиться улетучивались с каждой секундой, хоть Адам, честное скаутское, пытался. Но разве можно так сладко стонать, так бесстыдно насаживаться на одеревеневшие от ступора пальцы, так призывно откидывать голову, открывая такую желанную для поцелуев шею и демонстрировать лицо с плотно зажатыми веками, а затем так ошеломительно и оглушающее, черт возьми, кончить, эгоистично оставив его умирать без воды посреди адской, жгучей Сахары под палящим Солнцем ее рваного дыхания и теплоты внутри нее. Ее финальный крик запечатлен в подкорке, въелся глубоко и надолго, выжжен в его памяти опалявшим губы дыханием. Его не вытравить ни неудовлетворенным желанием, ни обманутыми надеждами, и ее сладкая дрожь передается ему.